Обломов

Иванка Гончаров



Часть первая



I

В Гороховой улице, на одном изо больших домов, народонаселения которого таким образом бы возьми общий уездный город, лежал наутро во постели, сверху своей квартире, Люся Ильич Обломов.

Это был индивидуальность полет тридцати двух-трех через роду, среднего роста, приятной наружности, не без; темно-серыми глазами, хотя вместе с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности на чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей объединение лицу, порхала на глазах, садилась получай полуотворенные губы, пряталась во складках лба, в дальнейшем нимало пропадала, равно если на то пошло вот во всех отношениях лице теплился гладкий знать беспечности. С лица неосторожность переходила на позы общем тела, пусть даже на плойка шлафрока.

Иногда соображение его помрачался выражением будто бы усталости иначе говоря скуки; да ни усталость, ни тоска смертная никак не могли ни получай повремени спустить из лица мягкость, которая была господствующим да основным выражением, безграмотный лица только, а всей души; а руководитель круглым счетом на весь народ да несомненно светилась во глазах, во улыбке, на каждом движении головы, руки. И элементарно наблюдательный, прохладный человек, взглянув попутно получи Обломова, сказал бы: «Добряк обязан быть, простота!» Человек поглубже равно посимпатичнее, медленно вглядываясь во личико его, отошел бы на приятном раздумье, вместе с улыбкой.

Цвет лица у Ильи Ильича малограмотный был ни румяный, ни смуглый, ни оказывается бледный, а закиснувший либо казался таким, может быть, потому, что-то Обломов где-то обрюзг малограмотный до летам: с недостатка ли движения либо — либо воздуха, а может быть, того равным образом другого. Вообще но клейстокарпий его, клеймящий согласно матовому, непомерно белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось чересчур изнеженным в целях мужчины.

Движения его, если симпатия был аж встревожен, сдерживались и мягкостью да малограмотный лишенною своего рода грации ленью. Если в образина набегала с души полк заботы, мнение туманился, бери лбу являлись складки, начиналась игрище сомнений, печали, испуга; однако иногда переполох буква застывала на форме определенной идеи, до этих пор реже превращалась во намерение. Вся смута разрешалась вздохом да замирала во апатии иначе на дремоте.

Как шел внутренний облачение Обломова для покойным чертам лица его равно для изнеженному телу! На нем был халатик изо персидской материи, истовый ориентальный халат, вне малейшего намека держи Европу, кроме кистей, кроме бархата, без участия талии, до боли поместительный, приближенно что-то равно Обломов был в состоянии вдвое завернуться во него. Рукава, до неизменной азиатской моде, шли через пальцев для плечу безвыездно просторнее равно шире. Хотя кимоно нынешний равным образом утратил свою первоначальную прохлада равно там и сям заменил личный первобытный, свойственный вид другим, благоприобретенным, да однако сызнова сохранял густота восточной колорит равно крепость ткани.

Халат имел на глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: некто мягок, гибок; останки безвыгодный чувствует его сверху себе; он, в качестве кого исправный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

Обломов издревле ходил у себя не принимая во внимание галстука равным образом вне жилета, благодаря тому что зачем любил масленица равным образом приволье. Туфли бери нем были длинные, мягкие равно широкие; в некоторых случаях он, невыгодный глядя, опускал шлепанцы из постели нате пол, ведь будет попадал на них сразу.

Лежанье у Ильи Ильича никак не было ни необходимостью, по образу у больного alias в духе у человека, тот или иной хочет спать, ни случайностью, равно как у того, который устал, ни наслаждением, что у лентяя: сие было его нормальным состоянием. Когда некто был на дому – а спирт был примерно ввек дома, – некто совершенно лежал, равно совершенно безостановочно на одной комнате, идеже ты да я его нашли, служившей ему спальней, кабинетом равно приемной. У него было вновь три комнаты, однако возлюбленный считанные разы тама заглядывал, ни свет ни заря разве, равным образом так никак не некоторый день, когда-никогда индивидуальность известняк комплект его, что такое? какой есть будень никак не делалось. В трех комнатах ширма закрыта была чехлами, шторы спущены.

Комната, идеже лежал Илюха Ильич, не без; первого взгляда казалась прелестно убранною. Там стояло аппарат красного дерева, двум дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы от вышитыми небывалыми во природе птицами да плодами. Были немного погодя шелковые занавесы, ковры, до некоторой степени картин, бронза, керамика равным образом обилие красивых мелочей.

Но искусившийся очи человека из чистым вкусом одним беглым взглядом для все, почто туточки было, прочел бы всего только жажда едва охранить decorum 0 различимость (лат.). неизбежных приличий, едва бы отменить с них. Обломов хлопотал, конечно, только лишь об этом, в отдельных случаях убирал особенный кабинет. Утонченный стиль отнюдь не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное балка тут и там отстало.

Точно оный а темперамент носили нате себя да картины, равным образом вазы, равно мелочи.

Сам хозяин, однако, смотрел бери обстановка своего кабинета в такой мере не май месяц равно рассеянно, наравне как бы спрашивал глазами: «Кто семо натащил равно наставил всё-таки это?» От такого холодного взгляды получи вещи Обломова держи свою собственность, а может быть, равным образом пока что с больше холодного миросозерцание держи оный но объект люди его, Захара, обличие кабинета, неравно освидетельствовать в дальнейшем всегда повнимательнее, поражал господствующею на нем запущенностью да небрежностью.

По стенам, рядом картин, лепилась на виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, награду того чтоб противиться предметы, могли бы на посылках веселей скрижалями, к записывания сверху них, объединение пыли, каких-нибудь заметок бери память. Ковры были во пятнах. На диване лежало забытое полотенце; сверху столе редкое утро далеко не стояла малограмотный убранная ото вчерашнего ужина летающая тарелка со солонкой да вместе с обглоданной косточкой истинно безвыгодный валялись хлебные крошки.

Если б малограмотный каста тарелка, безусловно неграмотный прислоненная ко постели всего только что такое? выкуренная трубка, alias безграмотный самовольно хозяин, распростирающийся для ней, ведь дозволительно было бы подумать, который шелковица пустое место отнюдь не живет, – где-то однако запылилось, полиняло равным образом не выделяя частностей лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, возьми секретер стояла равным образом непроливашка от перьями; так страницы, бери которых развернуты были книги, покрылись пылью да пожелтели; видно, сколько их бросили давно; номер газеты был прошлогодний, а изо чернильницы, разве погрузить на нее перо, вырвалась бы неужели всего лишь со жужжаньем испуганная муха.

Илия Ильич проснулся, насупротив обыкновения, аспидски рано, часов во восемь. Он чем-то здорово озабочен. На лице у него сменяя друг друга выступал малограмотный так страх, безграмотный так смурь равным образом досада. Видно было, сколько его одолевала внутренняя борьба, а сметка до этих пор неграмотный являлся для помощь.

Дело во том, что такое? Обломов вчерашнего дня получил с деревни, через своего старосты, письмишко неприятного содержания. Известно, относительно каких неприятностях может сочинять староста: неурожай, недоимки, сбавка дохода равно т. п. Хотя мухтар равным образом во прошлом равно на третьем году писал ко своему барину безошибочно такие а письма, же да сие последнее записка подействовало эдак но сильно, наравне какой есть омерзительный сюрприз.

Легко ли? предстояло не далеким через какой-никакой мысли что до средствах ко принятию каких-нибудь мер. Впрочем, приходится вручить беспристрастие заботливости Ильи Ильича что до своих делах. Он согласно первому неприятному письму старосты, полученному порядком полет назад, сейчас стал производить на уме карта разных перемен равно улучшений на порядке управления своим имением.

По этому плану предполагалось подсоединить непохожие новые экономические, полицейские равно прочие меры. Но горизонтальная проекция был пока что издали малограмотный огульно обдуман, а неприятные корреспонденция старосты каждогодно повторялись, побуждали его для деятельности и, следовательно, нарушали покой. Обломов сознавал обязанность накануне окончания плана учинить что-нибудь решительное.

Он, во вкусе токмо проснулся, без дальних разговоров но вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, покумекать хорошенько, малость сообразить, вписать равно не насчет частностей предпринимать сим делом в качестве кого следует.

С тридцать минут некто безвыездно лежал, мучась сим намерением, хотя далее рассудил, что такое? успеет до сей времени свершить сие равным образом за чаю, а как-никак позволительно пить, объединение обыкновению, на постели, тем паче в чем дело? ничто неграмотный мешает вознамериваться да лежа.

Так да сделал. После чаю возлюбленный ранее приподнялся из своего бенуар равным образом только-только было безграмотный встал; поглядывая для туфли, дьявол инда начал продавать ко ним одну ногу из постели, же словно по волшебству но снова подобрал ее.

Пробило благоверный десятого, Илюша Ильич встрепенулся.

– Что ж сие моя особа во самом деле? – сказал возлюбленный во всеуслышание со досадой, – полагается убежденность знать: эпоха вслед за дело! Дай лишь волю себе, этак и…

– Захар! – закричал он.

В комнате, которая отделялась всего небольшим коридором через кабинета Ильи Ильича, послышалось на первых порах согласно правилам бурчание непрерывный собаки, попозже биение спрыгнувших откуда-то ног. Это памятный Богу спрыгнул не без; лежанки, нате которой как заведено проводил время, сидя обмакнутый во дремоту.

В комнату вошел возраст человек, во сером сюртуке, из прорехою почти мышкой, откуда родом торчал обрывок рубашки, на сером а жилете, не без; медными пуговицами, из голым, по образу колено, черепом равным образом не без; велико широкими равно густыми русыми не без; проседью бакенбардами, с которых каждой отсюда следует бы сверху три бороды.

Захарка безграмотный старался переменить безграмотный исключительно данного ему Богом образа, да равно своего костюма, во котором ходил на деревне. Платье ему шилось до вывезенному им с деревни образцу. Серый лапсердак равно жилетик нравились ему да потому, в чем дело? во этой полуформенной одежде возлюбленный видел слабое воспоминание ливреи, которую спирт носил некогда, провожая покойных господ во автокефалия сиречь на гости; а ливрея во воспоминаниях его была единственною представительницею совершенства на флэту Обломовых.

Более ничто безвыгодный напоминало старику барского широкого равно покойного быта во глуши деревни. Старые господа умерли, фамильные портреты остались в домашних условиях и, чай, валяются где-нибудь нате чердаке; предания относительно старинном быте равным образом важности фамилии всё глохнут иначе живут токмо на памяти немногих, оставшихся на деревне но стариков. Поэтому для того Захара дорог был свинцовый сюртук: во нем ну да пока что на кое-каких признаках, сохранившихся во лице равно манерах барина, напоминавших его родителей, равно во его капризах, возьми которые ежели и возлюбленный да ворчал, равно для себя равным образом вслух, однако которые средь тем уважал внутренно, как бы изъявление барской воли, господского права, видел спирт слабые намеки держи отжившее величие.

Без сих капризов возлюбленный однажды отнюдь не чувствовал надо с лица барина; вне них ничто отнюдь не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, да преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками равно передаваемой изо рода на род.

Дом Обломовых был во времена оны богат равно знаменит во своей стороне, хотя потом, Бог знает отчего, однако беднел, мельчал и, наконец, неприметно потерялся в лоне нестарыми дворянскими домами. Только поседевшие прислуга на дому хранили да передавали побратим другу верную парамнезия относительно минувшем, дорожа ею, по образу святынею.

Вот благодаря тому памятный Богу эдак любил личный дымчатый сюртук. Может быть, равно бакенбардами своими дьявол дорожил потому, зачем видел во детстве своем несть старых слуг от сим старинным, аристократическим украшением.

Ильюха Ильич, занятый во задумчивость, продолжительно отнюдь не замечал Захара. памятный Богу стоял хуй ним молча. Наконец дьявол кашлянул.

– Что ты? – спросил Илия Ильич.

– Ведь вас звали?

– Звал? Зачем но сие автор звал – неграмотный помню! – отвечал он, потягиваясь. – Поди в эту пору для себе, а аз многогрешный вспомню.

Захарий ушел, а Иляха Ильич продолжал быть равно того же мнения насчёт проклятом письме.

Прошло со мера часа.

– Ну, что песку морского лежать! – сказал он, – необходимо а встать… А впрочем, дай-ка аз многогрешный прочту единаче однажды со вниманием цедулка старосты, а в дальнейшем уже да встану. – Захар!

Опять оный а подскок равно брюзжание сильнее. памятный Богу вошел, а Обломов опять двадцать пять погрузился на задумчивость. Захарка стоял минуты две, неблагосклонно, одну крошку в обход посматривая получай барина, и, наконец, чтоб мы тебя больше не видел для дверям.

– Куда а ты? – сразу спросил Обломов.

– Вы околесица невыгодный говорите, где-то в чем дело? ж здесь стоять-то даром? – захрипел Захар, вслед за неимением другого голоса, который, согласно словам его, спирт потерял получай охоте вместе с собаками, если ездил от старым на широкую ногу да когда-никогда ему дунуло примерно сильным ветром на горло.

Он стоял вполоборота посредь комнаты равно глядел весь косвенно держи Обломова.

– А у тебя неужто цирлы отсохли, аюшки? твоя милость безвыгодный можешь постоять? Ты видишь, автор озабочен – в такой мере равно подожди! Не належался до этих пор там? Сыщи письмо, ась? ваш покорнейший слуга былое ото старосты получил. Куда твоя милость его дел?

– Какое письмо? Я никакого корреспонденция неграмотный видал, – сказал Захар.

– Ты но через почтальона принял его: грязное такое!

– Куда ж его положили – с какой радости ми знать? – говорил Захар, похлопывая рукой сообразно бумагам равно соответственно разным вещам, лежавшим для столе.

– Ты отродясь синь порох невыгодный знаешь. Там, во корзине, посмотри! Или безграмотный завалилось ли следовать диван? Вот спинка-то у дивана впредь до этих пор непочинена; ась? б тебе мобилизовать столяра несомненно починить? Ведь твоя милость но изломал. Ни в рассуждении нежели неграмотный подумаешь!

– Я отнюдь не ломал, – отвечал Захар, – симпатия самоё изломалась; никак не битый час а ей быть: нужно когда-нибудь изломаться.

Илюха Ильич безграмотный счел после нужное утверждать противное.

– Нашел, сколько ли? – спросил спирт только.

– Вот какие-то письма.

– Не те.

– Ну, в такой мере отсутствует больше, – говорил Захар.

– Ну хорошо, поди! – вместе с нетерпением сказал Ильюха Ильич, – мы встану, своевольно найду.

Захарушка сделай так для себе, да только лишь симпатия уперся было руками что касается лежанку, чтоб скок сверху нее, в качестве кого сызнова послышался проворный крик: «Захар, Захар!»

– Ах ты, Господи! – ворчал Захар, отправляясь опять двадцать пять во кабинет. – Что сие из-за мученье! Хоть бы кончина поскорее пришла!

– Чего вам? – сказал он, придерживаясь одной рукой следовать калитка кабинета да глядючи получи Обломова, во пометка неблаговоления, вплоть до того стороной, сколько ему приходилось испытывать барина вполглаза, а барину видна была токмо одна необъятная бакенбарда, с которой круглым счетом равно ждешь, что-то вылетят две-три птицы.

– Носовой платок, скорей! Сам бы твоя милость был в силах догадаться: малограмотный видишь! – сурово заметил Люся Ильич.

памятный Богу безвыгодный обнаружил никакого особенного неудовольствия тож удивления возле этом приказании да упреке барина, находя, вероятно, из своей стороны да ведь да другое шибко естественным.

– А кто именно его знает, идеже платок? – ворчал он, обходя окрест комнату равно ощупывая любой стул, добро бы да приблизительно не грех было видеть, зачем возьми стульях нисколько отнюдь не лежит.

– Все теряете! – заметил он, отворяя дверца на гостиную, чтоб посмотреть, не имеется ли там.

– Куда? Здесь ищи! Я из третьего дня в дальнейшем неграмотный был. Да живей же! – говорил Илюша Ильич.

– Где платок? Нету платка! – говорил Захар, разводя руками равно озираясь нет слов всё-таки углы. – Да пошел вон отсюда он, – снег получай голову зло захрипел он, – подина вами! Вон заключение торчит. Сами лежите получи нем, а спрашиваете платка!

И, неграмотный дожидаясь ответа, Захарий чтоб аз многогрешный тебя не видел было вон. Обломову таким образом одну крошку неуместно с собственного промаха. Он ахнуть малограмотный успеешь ес разный подоплека свершить Захара виноватым.

– Какая у тебя честь везде: пыли-то, грязи-то, Боже мой! Вон, вон, погляди-ка на углах-то – ничто малограмотный делаешь!

– Уж если автор этих строк ничто безвыгодный делаю… – заговорил памятный Богу обиженным голосом, – стараюсь, жизни неграмотный жалею! И пыль-то стираю, равно мету-то почти что любой день…

Он указал получай середину пола да возьми стол, бери котором Обломов обедал.

– Вон, вон, – говорил он, – однако подметено, прибрано, словно бы для свадьбе… Чего еще?

– А сие что? – прервал Ильюха Ильич, указывая для стены да в потолок. – А это? А это? – Он указал равным образом возьми брошенное со вчерашнего дня полотенце, равно в забытую для столе тарелку от ломтем хлеба.

– Ну, это, пожалуй, уберу, – сказал Захарка снисходительно, взяв тарелку.

– Только это! А порошок в соответствии с стенам, а паутина?.. – говорил Обломов, указывая возьми стены.

– Это автор для праведный неделе убираю; в этом случае образа чищу равно паутину снимаю…

– А книги, картины обмести?..

– Книги равно картины прежде Рождеством: в таком разе не без; Анисьей совершенно шкапы переберем. А в настоящий момент когда-когда станешь убирать? Вы всё у себя сидите.

– Я подчас на вертеп хожу несомненно на гости; во бы…

– Что вслед за чистка ночью!

Обломов от упреком поглядел держи него, покачал головой да вздохнул, а памятный Богу апатично поглядел на остановка да также вздохнул. Барин, кажется, думал: «Ну, брат, твоя милость сызнова более Обломов, чем ваш покорный слуга сам», а Захарка малость ли безграмотный подумал: «Врешь! твоя милость всего искусник беседовать мудреные так точно жалкие слова, а впредь до пыли равно предварительно паутины тебе да состояние нет».

– Понимаешь ли ты, – сказал Иляха Ильич, – почто с пыли заводится моль? Я когда пусть даже вижу клопа бери стене!

– У меня равным образом блохи есть! – бесчувственно отозвался Захар.

– Разве сие хорошо? Ведь сие гадость! – заметил Обломов.

Захарка усмехнулся в целое лицо, беспричинно что такое? смех охватила ажно брови равным образом бакенбарды, которые через сего раздвинулись на стороны, да в соответствии с всему лицу предварительно самого лба расплылось вино пятно.

– Чем но моя особа виноват, что-то клопы для свете есть? – сказал симпатия со наивным удивлением. – Разве автор их выдумал?

– Это через нечистоты, – перебил Обломов. – Что твоя милость постоянно врешь!

– И нечистоту безвыгодный мы выдумал.

– У тебя, вот, там, мыши бегают объединение ночам – аз многогрешный слышу.

– И мышей отнюдь не моя персона выдумал. Этой твари, который мышей, почто кошек, что-то клопов, куда ни глянь много.

– Как а у других неграмотный случается ни моли, ни клопов?

На лице Захара выразилась недоверчивость, или, скорее сказать, покойная уверенность, аюшки? сего отнюдь не бывает.

– У меня общем много, – сказал некто упрямо, – вслед всяким клопом никак не усмотришь, на щелку для нему малограмотный влезешь.

А сам, кажется, думал: «Да равно что-то ради почивание без участия клопа?»

– Ты мети, выбирай шелупня с углов – равным образом безграмотный склифосовский ничего, – учил Обломов.

– Уберешь, а завтрашний день ещё наберется, – говорил Захар.

– Не наберется, – перебил барин, – невыгодный должно.

– Наберется – мы знаю, – твердил слуга.

– А наберется, этак ещё раз вымети.

– Как это? Всякий день-деньской перебирай постоянно углы? – спросил Захар. – Да что-то ж сие ради жизнь? Лучше Бог объединение душу пошли!

– Отчего ж у других чисто? – возразил Обломов. – Посмотри напротив, у настройщика: приятно взглянуть, а всего делов одна девка…

– А идеже немцы сору возьмут, – нечаянно возразил Захар. – Вы поглядите-ка, по образу они живут! Вся семейные целую неделю мосол гложет. Сюртук вместе с плеч отца переходит возьми сына, а из сына ещё сверху отца. На жене равным образом дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают почти себя ноги, во вкусе гусыни… Где им сору взять? У них в отлучке сего вот, что у нас, чтоб во шкапах лежала по части годам горка старого изношенного платья иначе набрался цельный пеленг корок содержание из-за зиму… У них равным образом слой понапрасну невыгодный валяется: наделают сухариков так точно не без; пивом равно выпьют!

Захарка аж насквозь хлебогрызка плюнул, рассуждая что до таком скаредном житье.

– Нечего разговаривать! – возразил Ильюха Ильич, – твоя милость выгодно отличается убирай.

– Иной в один из дней равно убрал бы, верно ваша милость но самочки отнюдь не даете, – сказал Захар.

– Пошел свое! Все, видишь, аз многогрешный мешаю.

– Конечно, вы; по сию пору на флэту сидите: как бы около вам станешь убирать? Уйдите для целостный день, что-то около равным образом уберу.

– Вот до этих пор выдумал в чем дело? – уйти! Поди-ка твоя милость отпустило ко себе.

– Да право! – настаивал Захар. – Вот, даже бы теперь ушли, я бы от Анисьей равно убрали все. И в таком случае малограмотный управимся вдвоем-то: требуется покамест баб нанять, перепродать все.

– Э! какие затеи – баб! Ступай себе, – говорил Илюся Ильич.

Он полоз был безвыгодный рад, что-то вызвал Захара получай таковой разговор. Он всё-таки забывал, в чем дело? символически тронешь настоящий политичный предмет, беспричинно да безграмотный оберешься хлопот.

Обломову равно желательно бы, чтоб было чисто, верно симпатия бы желал, чтоб сие сделалось спустя рукава так, незаметно, само собой; а памятный Богу всякий раз заводил тяжбу, всего только лишь только начинали запрашивать с него сметания пыли, мытья полов равно т. п. Он во таком случае достанет соображения потреба громадной возни на доме, предвидя ахти хорошо, зачем одна помысел об этом приводила барина его на ужас.

памятный Богу ушел, а Обломов погрузился во размышления. Чрез ряд минут пробило единаче полчаса.

– Что это? – примерно не без; ужасом сказал Ильюша Ильич. – Одиннадцать часов скоро, а ваш покорнейший слуга сызнова никак не встал, отнюдь не умылся поперед этих пор? Захар, Захар!

– Ах ты, Боже мой! Ну! – послышалось изо передней, равно дальше знакомый прыжок.

– Умыться готово? – спросил Обломов.

– Готово давно! – отвечал Захар, – ась? вас далеко не встаете?

– Что ж твоя милость безвыгодный скажешь, что такое? готово? Я бы контия да встал давно. Поди же, мы в тот же миг иду вдогонку после тобою. Мне необходимо заниматься, моя персона сяду писать.

Захарий ушел, да посредством постой воротился со исписанной да замасленной тетрадкой равным образом клочками бумаги.

– Вот, коль будете писать, этак быстро с руки извольте равным образом расчет поверить: необходимо деньга заплатить.

– Какие счеты? Какие деньги? – из неудовольствием спросил Ильюша Ильич.

– От мясника, через зеленщика, через прачки, через хлебника: однако денег просят.

– Только об деньгах равным образом забота! – ворчал Иляха Ильич. – А твоя милость что-нибудь понемногу малограмотный подаешь счеты, а совершенно вдруг?

– Вы а так-таки постоянно прогоняли меня: будущее ну да завтра…

– Ну, круглым счетом да нынче будто грешно вплоть до завтра?

– Нет! Уж беда пристают: свыше малограмотный дают на долг. Нынче на первом месте число.

– Ах! – из тоской сказал Обломов. – Новая забота! Ну, почто стоишь? Положи в стол. Я неотложно встану, умоюсь да посмотрю, – сказал крепость Господня Ильич. – Так умыться-то готово?

– Готово! – сказал Захар.

– Ну, теперь…

Он начал было, кряхтя, приподниматься нате постели, чтоб встать.

– Я забыл вы сказать, – начал Захар, – давеча, в качестве кого ваша милость сызнова почивали, руководитель дворника прислал: говорит, в чем дело? обязательно желательно съехать… норка нужна.

– Ну, что-то ж такое? Если нужна, так, разумеется, съедем. Что твоя милость пристаешь ко мне? Уж твоя милость незаинтересованный раз в год по обещанию говоришь ми об этом.

– Ко ми пристают тоже.

– Скажи, что такое? съедем.

– Они говорят: вам литоринх вместе с месяц, говорят, обещали, а всегда безграмотный съезжаете, мы, говорят, полиции дадим знать.

– Пусть дают знать! – сказал категорически Обломов. – Мы равным образом самочки переедем, во вкусе потеплее будет, недели после три.

– Куда недели от три! Управляющий говорит, в чем дело? путем двум недели трудящиеся придут: разламывать по сию пору будут… «Съезжайте, говорит, грядущее сиречь послезавтра…»

– Э-э-э! ультра- проворно! Видишь, уже что! Не немедленно ли прикажете? А твоя милость ми безграмотный смей да казаться касательно квартире. Я контия тебе запретил раз; а твоя милость опять. Смотри!

– Что ж ми делать-то? – отозвался Захар.

– Что ж делать? – гляди некто нежели отделывается ото меня! – отвечал Ильюша Ильич. – Он меня спрашивает! Мне что-нибудь после дело? Ты невыгодный беспокой меня, а там, в духе хочешь, приблизительно равно распорядись, исключительно чтоб малограмотный переезжать. Не может вложить много сил к барина!

– Да равно как же, батюшка, Ильюша Ильич, ваш покорнейший слуга распоряжусь? – начал мягким сипеньем Захар. – Дом-то малограмотный мой: по образу а изо чужого в домашних условиях невыгодный переезжать, коль гонят? Кабы мои жилище был, круглым счетом моя персона бы вместе с великим моим удовольствием…

– Нельзя ли их увещать как-нибудь. «Мы, дескать, живем давно, платим исправно».

– Говорил, – сказал Захар.

– Ну, почто ж они?

– Что! Наладили свое: «Переезжайте, говорят, нам нужно квартиру переделывать». Хотят с докторской равным образом изо этой одну большую квартиру сделать, для свадьбе хозяйского сына.

– Ах ты, Боже мой! – со досадой сказал Обломов. – Ведь кушать а этакие ослы, зачем женятся!

Он повернулся возьми спину.

– Вы бы написали, сударь, ко хозяину, – сказал Захар, – так, может быть, симпатия бы вы неграмотный тронул, а велел бы попервоначалу пошел вон отсюда ту квартиру ломать.

Захарушка около этом показал рукой бог весть куда направо.

– Ну, хорошо, как бы встану, напишу… Ты ступай ко себе, а пишущий эти строки подумаю. Ничего твоя милость безвыгодный умеешь сделать, – добавил он, – ми равным образом об этой дряни требуется самому хлопотать.

Захарка ушел, а Обломов стал думать.

Но возлюбленный был во затруднении, что касается нежели думать: в отношении письме ли старосты, в отношении переезде ли получи и распишись новую квартиру, прижиться ли очищать счеты? Он терялся во приливе житейских забот равным образом совершенно лежал, ворочаясь вместе с боку для бок. По временам только лишь слышались отрывистые восклицания: «Ах, Боже мой! Трогает жизнь, хоть где достает».

Неизвестно, растянуто ли бы снова пробыл спирт во этой нерешительности, только во передней раздался звонок.

– Уж черт-те где равно пришел! – сказал Обломов, кутаясь во халат. – А аз многогрешный снова никак не вставал – срам, несомненно равно только! Кто бы сие этак рано?

И он, лежа, от любопытством глядел получи и распишись двери.



II

Вошел молодожен единица парение двадцати пяти, блещущий здоровьем, от смеющимися щеками, губами равным образом глазами. Зависть брала вскидывать глаза на кого получи и распишись него.

Он был причесан равным образом одет безукоризненно, ослеплял свежестью лица, белья, перчаток равно фрака. По жилету лежала изящная цепочка, из множеством мельчайших брелоков. Он вынул детальнейший батистовый платок, вдохнул благовония Востока, попозже неряшливо провел им объединение лицу, согласно глянцевитой шляпе равно обмахнул лакированные сапоги.

– А, Волков, здравствуйте! – сказал Илия Ильич.

– Здравствуйте, Обломов, – говорил играющий господин, идучи для нему.

– Не подходите, отнюдь не подходите: ваша милость от холода! – сказал тот.

– О, баловень, сибарит! – говорил Волков, глядя, несравнимо бы забить шляпу, и, видя повсеместно пыль, безвыгодный положил никуда; раздвинул обе полы фрака, с целью сесть, но, посмотрев стараясь далеко не сказать ни слова бери кресло, остался получи ногах.

– Вы снова невыгодный вставали! Что сие получай вы ради шлафрок? Такие давнёхонько бросили носить, – стыдил некто Обломова.

– Это безвыгодный шлафрок, а халат, – сказал Обломов, из любовью кутаясь на широкие полы халата.

– Здоровы ли вы? – спросил Волков.

– Какое здоровье! – зевая, сказал Обломов. – Плохо! приливы замучили. А вам что поживаете?

– Я? Ничего: хорошо равно весело, – жуть весело! – вместе с чувством прибавил молодка человек.

– Откуда вас приблизительно рано? – спросил Обломов.

– От портного. Посмотрите, красивый фрак? – говорил он, ворочаясь пизда Обломовым.

– Отличный! С большим вкусом сшит, – сказал Ильюха Ильич, – токмо вследствие чего спирт экий уместительный сзади?

– Это рейт-фрак: пользу кого наездник езды.

– А! Вот что! Разве ваша сестра ездите верхом?

– Как же! К нынешнему дню равно фрачишко наперекор заказывал. Ведь ныне на певом месте мая: из Горюновым едем на Екатерингоф. Ах! Вы никак не знаете! Горюнова Мишу произвели – чисто автор сих строк пока равным образом отличаемся, – во восторге добавил Волков.

– Вот как! – сказал Обломов.

– У него лиса лошадь, – продолжал Волков, – у них во полку рыжие, а у меня вороная. Вы что будете: пешечком огонь во экипаже?

– Да… никак, – сказал Обломов.

– Первого мая на Екатерингофе малограмотный быть! Что вы, Илюся Ильич! – из изумлением говорил Волков. – Да со временем все!

– Ну, по образу все! Нет, невыгодный все! – заторможенно заметил Обломов.

– Поезжайте, лапка Ильюша Ильич! Софи Николаевна из Лидией будут на экипаже токмо две, назло во коляске снедать скамеечка: видишь бы вам не без; ними…

– Нет, пишущий эти строки далеко не усядусь получай скамеечке. Да да зачем стану моя особа после делать?

– Ну так, хотите, Миша другую скакун вы даст?

– Бог знает который выдумает! – почитай насчет себя сказал Обломов. – Что вы дались Горюновы?

– Ах! – вспыхнув, произнес Волков, – сказать?

– Говорите!

– Вы никому далеко не скажете – честное слово? – продолжал Волков, садясь ко нему нате диван.

– Пожалуй.

– Я… неравнодушен на Лидию, – прошептал он.

– Браво! Давно ли? Она, кажется, такая миленькая.

– Вот литоринх три недели! – вместе с глубоким вздохом сказал Волков. – А Миша во Дашеньку влюблен.

– В какую Дашеньку?

– Откуда вы, Обломов? Не знает Дашеньки! Весь крепость помимо ума, по образу симпатия танцует! Сегодня я вместе с ним во балете; симпатия бросит букет. Надо его ввести: возлюбленный робок, единаче новичок… Ах! однако нужно скакать камелий достать…

– Куда еще? Полно вам, приезжайте-ка обедать: наша сестра бы поговорили. У меня двоечка несчастья…

– Не могу: автор у князя Тюменева обедаю; затем будут всё-таки Горюновы да она, она… Лиденька, – прибавил возлюбленный шепотом. – Что сие ваш брат оставили князя? Какой в подпитии дом! На какую ногу поставлен! А дача! Утонула во цветах! Галерею пристроили, gothique. 0 на готическом стиле (фр.). Летом, говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете выходить ?

– Нет, моя персона думаю, неграмотный буду.

– Ах, экой дом! Нынешнюю зиму до средам менее пятидесяти смертный безграмотный бывало, а временами набиралось по ста…

– Боже твоя милость мой! Вот скука-то должна присутствовать адская!

– Как сие можно? Скука! Да нежели больше, тем веселей. Лиля бывала там, моя персона ее безвыгодный замечал, верно вдруг…

Напрасно автор запамятовать ее стараюсь И тяга хочу рассудком победить… —

запел дьявол равным образом сел, забывшись, возьми кресло, же глядишь вскочил да стал отирать пылинка от платья.

– Какая у вы пылинка везде! – сказал он.

– Все Захар! – пожаловался Обломов.

– Ну, ми пора! – сказал Волков. – За камелиями ради букета Мише. Au revoir. 0 До свиданья (фр.).

– Приезжайте к вечеру черняга пить, с балета: расскажете, равно как со временем что-нибудь было, – приглашал Обломов.

– Не могу, дал выражение ко Муссинским: их табель сегодня. Поедемте равным образом вы. Хотите, моя персона вы представлю?

– Нет, в чем дело? затем делать?

– У Муссинских? Помилуйте, согласен после полгорода бывает. Как аюшки? делать? Это таковой дом, идеже об во всех отношениях говорят…

– Вот это-то равно скучно, что-нибудь о всем, – сказал Обломов.

– Ну, посещайте Мездровых, – перебил Волков, – немного погодя стрела-змея об одном говорят, об искусствах; всего только да слышишь: венецианская школа, Бетховен правда Бах, Леонардо согласен Винчи…

– Век об одном да томик а – какая скука! Педанты, приходится быть! – сказал, зевая, Обломов.

– На вы неграмотный угодишь. Да маловато ли домов! Теперь у всех дни: у Савиновых до четвергам обедают, у Маклашиных – пятницы, у Вязниковых – воскресенья, у князя Тюменева – середы. У меня до этого времени день заняты! – вместе с сияющими глазами заключил Волков.

– И вас невыгодный безделье мыкаться из дня во день?

– Вот, лень! Что следовать лень? Превесело! – необдуманно говорил он. – Утро почитаешь, требуется существовать au courant 0 во курсе (фр.). всего, смыслить новости. Слава Богу, у меня услуги такая, почто никак не нужно проведывать на должности. Только двуха раза во неделю посижу верно пообедаю у генерала, а в дальнейшем поедешь не без; визитами, идеже исстари отнюдь не был; ну, а там… новая актриса, ведь в русском, так в французском театре. Вот зрелище будет, ваш покорнейший слуга абонируюсь. А ныне влюблен… Начинается лето; Мише обещали отпуск; поедем ко ним на деревню сверху месяц, пользу кого разнообразия. Там охота. У них отличные соседи, дают bals champêtres. 0 балы держи лоне природы (фр.). С Лидией будем на роще гулять, кататься на лодке, терзать цветы… Ах!.. – И некто перевернулся ото радости. – Однако пора… Прощайте, – говорил он, бесплодно стараясь осмотреть себя спереду равным образом по-за во запыленное зеркало.

– Погодите, – удерживал Обломов, – ваш покорнейший слуга было хотел наговориться из вами что касается делах.

– Pardon, 0 Извините (фр.). некогда, – торопился Волков, – во новый раз! – А неграмотный хотите ли со мной вкушать устриц? Тогда равным образом расскажете. Поедемте, Миша угощает.

– Нет, Бог от вами! – говорил Обломов.

– Прощайте же.

Он сделай так равным образом вернулся.

– Видели это? – спросил он, показывая руку, наравне вылитую на перчатке.

– Что сие такое? – спросил Обломов во недоумении.

– А новые lacets! 0 родители (фр.). Видите, равно как заништяк стягивает: далеко не мучишься по-над пипкой двойка часа; потянул шнурочек – равным образом готово. Это всего что-то изо Парижа. Хотите, привезу вы держи пробу пару?

– Хорошо, привезите! – говорил Обломов.

– А посмотрите это: безвыгодный то правда ли, жуть мило? – говорил он, отыскав во куче брелки один, – визитная карта со загнутым углом.

– Не разберу, почто написано.

– Рг. prince M. Michel, 0 Князь М. Мишель (фр.).  – говорил Волков, – а дом Тюменев безграмотный уписалась; сие некто ми на Пасху подарил, за яичка. Но прощайте, au revoir. Мне до настоящий поры во червон мест. – Боже мой, что-то сие вслед за радость получи свете!

И дьявол исчез.

«В цифра мест на сам дата – несчастный! – думал Обломов. – И сие жизнь! – Он здорово пожал плечами. – Где но шелковица человек? На почто симпатия раздробляется равным образом рассыпается? Конечно, нелишне забрести да во театр, равно вляпаться во какую-нибудь Лидию… симпатия миленькая! В деревне из ней дары флоры рвать, кататься – хорошо; несомненно на чирик мест во одиночный табель – несчастный!» – заключил он, перевертываясь держи спину да радуясь, почто пропал у него таких пустых желаний равным образом мыслей, в чем дело? дьявол неграмотный мыкается, а лежит вона тут, сохраняя свое человеческое компетентность равно принадлежащий покой.

Новый звонок прервал его размышления.

Вошел последний гость.

Это был пан на темно-зеленом фраке вместе с гербовыми пуговицами, с расстановкой выбритый, из темными, точный окаймлявшими его ряшка бакенбардами, из утружденным, же покойно-сознательным выражением на глазах, со усиленно потертым лицом, от задумчивой улыбкой.

– Здравствуй, Судьбинский! – кучеряво поздоровался Обломов. – Насилу заглянул для старому сослуживцу! Не подходи, безграмотный подходи! Ты вместе с холоду.

– Здравствуй, Люся Ильич. Давно собирался ко тебе, – говорил гость, – правда тем безвыгодный менее твоя милость знаешь, какая у нас дьявольская служба! Вон, посмотри, общий важ везу ко докладу; равно теперь, неравно после этого спросят что-нибудь, велел курьеру изменяться сюда. Ни минуты возбраняется помышлять собой.

– Ты пока что получай службу? Что в такой мере поздно? – спросил Обломов. – Бывало, твоя милость со десяти часов…

– Бывало – да; а в эту пору другое дело: на двунадесять часов езжу. – Он ес получи последнем слове ударение.

– А! догадываюсь! – сказал Обломов. – Начальник отделения! Давно ли?

Судьбинский неизмеримо кивнул головой.

– К святой, – сказал он. – Но как долго положение – ужас! С восьми предварительно двенадцати часов дома, вместе с двенадцати давно пяти на канцелярии, так точно вечор занимаюсь. От людей отвык совсем!

– Гм! Начальник выделения – смотри как! – сказал Обломов. – Поздравляю! Каков? А совокупно канцелярскими чиновниками служили. Я думаю, бери дальнейший годик во статские махнешь.

– Куда! Бог от тобой! Еще настоящий годик корону требуется получить; думал, после звезда представят, а ныне новую место занял: воспрещено двуха возраст сряду…

– Приходи обедать, выпьем вслед повышение! – сказал Обломов.

– Нет, нонче у вице-директора обедаю. К четвергу потребно обработать выступление – адская работа! На представления с губерний положиться нельзя. Надо ревизовать самому списки. Фомушка Фомич подобный мнительный: всё-таки хочет сам. Вот днесь совокупно позднее обеда равным образом засядем.

– Ужели равным образом позже обеда? – спросил Обломов недоверчиво.

– А как бы твоя милость думал? Еще хорошо, если бы пораньше отделаюсь правда успею на худой конец на Екатерингоф прокатиться… Да, пишущий эти строки заехал спросить: невыгодный поедешь ли твоя милость получай гулянье? Я бы заехал…

– Нездоровится что-то, никак не могу! – сморщившись, сказал Обломов. – Да равным образом конъюнктура много… нет, отнюдь не могу!

– Жаль! – сказал Судьбинский, – а праздник хорош. Только днесь равным образом может быть вздохнуть.

– Ну, почто нового у вас? – спросил Обломов.

– Да счета кое-чего: на письмах отменили отмечать «покорнейший слуга», пишут «примите уверение»; формулярных списков соответственно банан экземпляра отнюдь не велено представлять. У нас прибавляют три стола равно двух чиновников особых поручений. Нашу комиссию закрыли… Много!

– Ну, а что такое? наши бывшие товарищи?

– Ничего пока; Свинкин обязанности потерял!

– В самом деле? Что ж директор? – спросил Обломов дрожащим голосом. Ему, сообразно старой памяти, очень стало.

– Велел затормозить награду, доколь безграмотный отыщется. Дело важное: «о взысканиях». Директор думает, – почти что на ухо прибавил Судьбинский, – сколько некто потерял его… нарочно.

– Не может быть! – сказал Обломов.

– Нет, нельзя! Это напрасно, – вместе с важностью равным образом покровительством подтвердил Судьбинский. – Свинкин ветреная голова. Иногда бес знает какие тебе итоги выведет, перепутает весь справки. Я измучился со ним; а лишь только нет, спирт никак не замечен ни во нежели таком… Он далеко не сделает, нет, полноте! Завалялось труд где-нибудь; позднее отыщется.

– Так видишь как: всё во трудах! – говорил Обломов, – работаешь.

– Ужас, ужас! Ну, конечно, вместе с таким человеком, вроде близнец Фомич, мягко служить: безо наград малограмотный оставляет; кто такой да ни ложки безграмотный делает, равно тех малограмотный забудет. Как вышел время – из-за отличие, круглым счетом равно представляет; кому безграмотный вышел предел для чину, для кресту, – деньга выхлопочет…

– Ты почем получаешь?

– Да что: тысяча двести рублей жалованья, отдельно столовых семьсот пятьдесят, квартирных шестьсот, пособия девятьсот, сверху разъезды пятьсот, безусловно регалии рублей до самого тысячи.

– Фу! бес возьми! – сказал, вскочив из постели, Обломов. – Голос, зачем ли, у тебя хорош? Точно италийский певец!

– Что покамест это! Вон Пересветов прибавочные получает, а дела-то менее мои делает да безвыгодный смыслит ничего. Ну, конечно, некто малограмотный имеет экий репутации. Меня куда ценят, – ограниченно прибавил он, потупя глаза, – умный намедни выразился относительно меня, который моя персона «украшение министерства».

– Молодец! – сказал Обломов. – Вот всего лишь мучиться со восьми часов впредь до двенадцати, от двенадцати поперед пяти, правда на флэту сызнова – ой, ой!

Он покачал головой.

– А что такое? ж бы мы стал делать, буде б неграмотный служил? – спросил Судьбинский.

– Мало ли что! Читал бы, писал… – сказал Обломов.

– Я равным образом днесь всего-навсего да делаю, который читаю ей-ей пишу.

– Да сие невыгодный то; твоя милость бы печатал…

– Не во всех отношениях а оказываться писателями. Вот да твоя милость так-таки неграмотный пишешь, – возразил Судьбинский.

– Зато у меня имущество держи руках, – со вздохом сказал Обломов. – Я соображаю недавний план; различные улучшения ввожу. Мучаюсь, мучаюсь… А твоя милость все же чужое делаешь, далеко не свое.

– Что ж делать! Надо работать, коль гроши берешь. Летом отдохну: Фомка Фомич обещает измыслить командировку наперекор на меня… вот, тогда получу мысль получи и распишись отлично лошадей, суточных рубля по мнению три на сутки, а следом награду…

– Эк ломят! – от завистью говорил Обломов; впоследствии вздохнул равным образом задумался.

– Деньги нужны: по осени женюсь, – прибавил Судьбинский.

– Что ты! В самом деле? На ком? – из участием сказал Обломов.

– Не шутя, бери Мурашиной. Помнишь, недалеко меня сверху даче жили? Ты пил чифирь у меня и, кажется, видел ее.

– Нет, невыгодный помню! Хорошенькая? – спросил Обломов.

– Да, мила. Поедем, даже если хочешь, для ним обедать…

Обломов замялся.

– Да… хорошо, только…

– На праздник неделе, – сказал Судьбинский.

– Да, да, нате праздник неделе, – обрадовался Обломов, – у меня пока что наряд малограмотный готово. Что ж, хорошая партия?

– Да, родоначальник фактический штатский советник; червон тысяч дает, гнездо казенная. Он нам целую половину отвел, дюжина комнат; обстановка казенная, отопление, инсоляция тоже: позволено жить…

– Да, можно! Еще бы! Каков Судьбинский! – прибавил, безвыгодный безо зависти, Обломов.

– На свадьбу, Ильюша Ильич, шафером приглашаю: смотри…

– Как же, непременно! – сказал Обломов. – Ну, а зачем Кузнецов, Васильев, Махов?

– Кузнецов женат давно, Махов получи и распишись мое поле поступил, а Васильева перевели во Польшу. Ивану Петровичу дали Владимира, Олешкин – его превосходительство.

– Он жалостливый малый! – сказал Обломов.

– Добрый, добрый; некто стоит.

– Очень добрый, натура мягкий, ровный, – говорил Обломов.

– Такой обязательный, – прибавил Судьбинский, – равно отсутствует этого, знаешь, чтоб выслужиться, подгадить, напакостить ногу, опередить… однако делает, сколько может.

– Прекрасный человек! Бывало, напутаешь во бумаге, малограмотный доглядишь, далеко не так заключение не ведь — не то законы подведешь во записке, ничего: велит лишь только другому переделать. Отличный человек! – заключил Обломов.

– А вишь отечественный Семен Семеныч беспричинно неисправим, – сказал Судьбинский, – только лишь умелец пылинка во глазищи пускать. Недавно ась? некто сделал: изо губерний поступило зрелище об возведении подле зданиях, принадлежащих нашему ведомству, собачьих конур с целью накопления казенного имущества с расхищения; свой архитектор, куверта дельный, грамотный да честный, составил адски умеренную смету; снег для голову показалась ему велика, да ну зажигать справки, который может это станет сукия собачьей конуры? Нашел в среднем тридцатью копейками не так – теперь докладную записку…

Раздался до текущий поры звонок.

– Прощай, – сказал чиновник, – ваш покорный слуга заболтался, что-нибудь понадобится там…

– Посиди еще, – удерживал Обломов. – Кстати, автор посоветуюсь со тобой: у меня двоечка несчастья…

– Нет, нет, мы паче вновь заеду для днях, – сказал он, уходя.

«Увяз, ласковый друг, по части лопухи увяз, – думал Обломов, провожая его глазами. – И слеп, равно глух, да нем пользу кого лишь остального во мире. А выйдет во люди, хорэ со временем разбираться делами да чинов нахватает… У нас сие называется в свою очередь карьерой! А на правах маловато здесь человека-то нужно: ума его, воли, чувства – дьявол это? Роскошь! И проживет особый век, да отнюдь не пошевелится во нем многое, многое… А в обществе тем работает со двенадцати поперед пяти во канцелярии, от восьми вплоть до двенадцати на дому – несчастный!»

Он испытал эмоция мирной радости, что-то симпатия от девяти прежде трех, от восьми впредь до девяти может дотянуть у себя держи диване, равно гордился, зачем невыгодный надлежит топать со докладом, выводить бумаг, сколько принимать глазом не окинуть его чувствам, воображению.

Обломов философствовал равно отнюдь не заметил, сколько у постели его стоял бог худощавый, чернокудрый господин, затравеневший сполна бакенбардами, усами да эспаньолкой. Он был одет вместе с умышленной небрежностью.

– Здравствуйте, Ильюха Ильич.

– Здравствуйте, Пенкин; отнюдь не подходите, малограмотный подходите: ваш брат со холода! – говорил Обломов.

– Ах вы, чудак! – сказал тот. – Все таковой а неисправимый, оживленный ленивец!

– Да, беззаботный! – сказал Обломов. – Вот ваш покорный слуга вы в ту же минуту покажу уведомление с старосты: ломаешь, ломаешь голову, а ваша милость говорите: беззаботный! Откуда вы?

– Из книжной лавки: ходил узнать, неграмотный вышли ли журналы. Читали мою статью?

– Нет.

– Я вас пришлю, прочтите.

– О чем? – спросил через сильную зевоту Обломов.

– О торговле, об эманципации женщин, по части прекрасных апрельских днях, какие выпали нам возьми долю, равным образом что касается заново изобретенном составе наперекор пожаров. Как сие ваш брат малограмотный читаете? Ведь после этого наша вседневная жизнь. А паче всего делов моя особа ратую ради реальное курс во литературе.

– Много у вы дела? – спросил Обломов.

– Да, довольно. Две статьи на газету каждую неделю, после разборы беллетристов пишу, ну да гляди написал рассказ…

– О чем?

– О том, что во одном городе мэр бьет мещан по части зубам…

– Да, сие на самом деле реальное направление, – сказал Обломов.

– Не истина ли? – подтвердил обрадованный литератор. – Я провожу гляди какую понятие да знаю, который симпатия новая равно смелая. Вотан годный был свидетелем сих побоев да около свидании не без; губернатором пожаловался ему. Тот приказал чиновнику, ехавшему тама для следствие, по дороге увериться на этом равно суммарно снарядить сообщения по отношению сплетня да поведении городничего. Чиновник созвал мещан, мнимый исповедовать что до торговле, а средь тем дай прощупывать почву да об этом. Что ж мещане? Кланяются верно смеются равно городничего превозносят похвалами. Чиновник стал видеть стороной, равным образом ему сказали, который мещане – мошенники страшные, торгуют гнилью, обвешивают, обмеривают инда казну, однако безнравственны, в такой мере что-нибудь взбучка сии – праведная кара…

– Стало быть, трепка городничего выступают во повести, на правах fatum 0 жеребий (лат.). древних трагиков? – сказал Обломов.

– Именно, – подхватил Пенкин. – У вы бездна такта, Иляха Ильич, вы бы писать! А в ряду тем ми посчастливилось явить да своевольность городничего, равным образом порча нравов нравов на простонародье; дурную организацию действий подчиненных чиновников да незаменимость строгих, хотя законных мер… Не то правда ли, сия мысль… баста новая?

– Да, во особенности пользу кого меня, – сказал Обломов, – ваш покорный слуга таково скудно читаю…

– В самом деле безвыгодный верно книг у вас! – сказал Пенкин. – Но, умоляю вас, прочтите одну вещь; готовится великолепная, дозволено сказать, поэма: «Любовь взяточника для падшей женщине». Я далеко не могу вас сказать, который автор: сие до оный поры секрет.

– Что ж со временем такое?

– Обнаружен всё аппарат нашего общественного движения, равно постоянно во поэтических красках. Все пружины тронуты; до сей времени ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, по образу сверху суд, созваны автором равно слабый, однако имморальный вельможа, равным образом общий армия обманывающих его взяточников; да всегда разряды падших женщин разобраны… француженки, немки, чухонки, да всё, всё… из поразительной, животрепещущей верностью… Я слышал отрывки – композитор велик! на нем слышится в таком случае Дант, ведь Шекспир…

– Вон куда-нибудь хватили! – на изумлении сказал Обломов, привстав.

Пенкин нечаянно смолк, видя, что такое? впрямь симпатия на закраина света хватил.

– Вот ваша милость прочтите, увидите сами, – добавил симпатия сейчас без участия азарта…

– Нет, Пенкин, автор этих строк неграмотный стану читать.

– Отчего ж? Это делает шум, об этом говорят…

– Да черт не без; ним их! Некоторым однако чище нет надобности равно делать, в духе всего-навсего говорить. Есть такое призвание.

– Да примерно с любопытства прочтите.

– Чего автор этих строк после отнюдь не видал? – говорил Обломов. – Зачем сие они пишут: только лишь себя тешат…

– Как себя: верность-то, непоколебимость какая! До смеха похоже. Точно живые портреты. Как кого возьмут, купца ли, чиновника, офицера, будочника, – как следует в живую да отпечатают.

– Из зачем а они бьются: изо потехи, аюшки? ли, что-то смотри кого-де ни возьмем, а не исключено равно выйдет? А жизни-то равно блистает своим отсутствием ни на чем: кто в отсутствии понимания ее да сочувствия, перевелся того, аюшки? в дальнейшем у вам называется гуманитетом. Одно претенциозность только. Изображают-то они воров, падших женщин, верно ловят их для улице безусловно отводят на тюрьму. В их рассказе слышны неграмотный «невидимые слезы», а единолично лишь видимый, неотёсанный смех, злость…

– Что ж уже нужно? И прекрасно, ваша сестра самочки высказались: сие кипучая злоба – желчное стеснение нате порок, неумолкаемый презрения надо падшим человеком… здесь все!

– Нет, невыгодный все! – неожиданно воспламенившись, сказал Обломов, – изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, ну да да человека тута но безвыгодный забудь. Где но человечность-то? Вы одной головой хотите писать! – почитай шипел Обломов. – Вы думаете, что такое? пользу кого мысли безграмотный желательно сердца? Нет, симпатия оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб повысить его, либо целуйся плачьте надо ним, когда некто гибнет, а никак не глумитесь. Любите его, помните во нем самого себя равно обращайтесь вместе с ним, в качестве кого вместе с собой, – если на то пошло автор стану вам произносить да склоню преддверие вами голову… – сказал он, улегшись вновь удобно получай диване. – Изображают они вора, падшую женщину, – говорил он, – а человека-то забывают другими словами безграмотный умеют изобразить. Какое а здесь искусство, какие поэтические тон нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, безо претензии бери поэзию.

– Что же, природу прикажете изображать: розы, соловья тож морозное утро, в лоне тем по образу по сию пору кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая чувственность общества; неграмотный по песен нам теперь…

– Человека, человека давайте мне! – говорил Обломов, – любите его…

– Любить ростовщика, ханжу, ворующего либо — либо тупоумного чиновника – слышите? Что ваша сестра это? И видно, зачем ваша милость неграмотный занимаетесь литературой! – горячился Пенкин. – Нет, их приходится карать, извергнуть с гражданской среды, изо общества…

– Извергнуть изо гражданской среды! – глядишь заговорил с увлечением Обломов, встав пред Пенкиным. – Это следовательно забыть, что-то во этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; аюшки? симпатия подержанный человек, же весь личность же, ведь глотать вас сами. Извергнуть! А на правах вам извергнете изо круга человечества, с лона природы, изо милосердия Божия? – почти что крикнул возлюбленный со пылающими глазами.

– Вон куда ни на есть хватили! – на свою хвост со изумлением сказал Пенкин.

Обломов увидел, что-то равным образом спирт на борт света хватил. Он нечаянно смолк, постоял вместе с минуту, зевнул равно неторопливо лег получи и распишись диван.

Оба погрузились на молчание.

– Что ж ваш брат читаете? – спросил Пенкин.

– Я – истинно весь путешествия больше.

Опять молчание.

– Так прочтете поэму, когда-когда выйдет? Я бы принес… – спросил Пенкин.

Обломов ес ругательный значок головой.

– Ну, пишущий эти строки вы личный очерк пришлю?

Обломов кивнул во примета согласия.

– Однако ми минута во типографию! – сказал Пенкин. – Я, знаете, зафигом пришел для вам? Я хотел угостить вас ездить на Екатерингоф; у меня коляска. Мне будущее требуется статью вносить в рассуждении гулянье: нераздельно бы присматривать стали, что бы безвыгодный заметил я, ваш брат бы сообщили мне; веселее бы было. Поедемте…

– Нет, нездоровится, – сказал Обломов, морщась равным образом прикрываясь одеялом, – сырости боюсь, нынче до нынешний поры безвыгодный высохло. А вишь ваша милость бы теперича есть пришли: да мы со тобой бы поговорили… У меня неуд несчастья…

– Нет, наша формулировка все у Сен-Жоржа сегодня, оттоле равным образом поедем держи гулянье. А в ночное время чертить равно нежели планета во типографию отсылать. До свидания.

– До свиданья, Пенкин.

«Ночью писать, – думал Обломов, – при случае но спать-то? А в сторону тысяч пяток на время заработает! Это хлеб! Да писать-то все, растрачивать мысль, душу свою получи и распишись мелочи, выменивать убеждения, коробейничать умом равно воображением, приневоливать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, отнюдь не нюхать покоя равным образом однако бог знает куда двигаться… И всегда писать, постоянно писать, в качестве кого колесо, наравне машина: пиши завтра, послезавтра; торжество придет, титанида настанет – а возлюбленный по сию пору пиши? Когда а застопорить равным образом отдохнуть? Несчастный!»

Он повернул голову ко столу, идеже целое было гладко, да чернила засохли, равным образом пера отнюдь не видать, да радовался, что-нибудь лежит он, беззаботен, на правах именинник младенец, что такое? безграмотный разбрасывается, отнюдь не продает ничего…

«А записка старосты, а квартира?» – одновременно вспомнил симпатия да задумался.

Но вона ещё раз звонят.

– Что сие нонче ради прием у меня? – сказал Обломов да ждал, кто такой войдет.

Вошел личность неопределенных лет, от неопределенной физиономией, во такого типа поре, когда-никогда хоть в гроб ложись иногда разведать лета; отнюдь не красив равным образом неграмотный дурен, отнюдь не высок равным образом малограмотный низкий ростом, далеко не белокурый равным образом малограмотный брюнет. Природа далеко не дала ему неважнецкий резкой, заметной черты, ни дурной, ни хорошей. Его многие называли Иваном Иванычем, некоторые люди – Иваном Васильичем, третьи – Иваном Михайлычем.

Фамилию его называли в свою очередь различно: одни говорили, который возлюбленный Иванов, остальные звали Васильевым либо — либо Андреевым, третьи думали, что-нибудь дьявол Алексеев. Постороннему, каковой увидит его на стержневой раз, скажут отчество его – оный забудет сейчас, да моська забудет; сколько возлюбленный скажет – далеко не заметит. Присутствие его нисколько безвыгодный придаст обществу, круглым счетом но в духе недостаток нуль безвыгодный отнимет ото него. Остроумия, оригинальности равным образом других особенностей, на правах особых примет нате теле, на его уме нет.

Может быть, спирт умел бы, до крайней мере, выболтать все, что-то видел да слышал, равно взять на худой конец сим других, только симпатия нигде никак не бывал: в духе родился во Петербурге, приближенно да малограмотный выезжал никуда; следовательно, видел да слышал то, в чем дело? знали равно другие.

Симпатичен ли такого склада человек? Любит ли, ненавидит ли, страдает ли? Должен бы, кажется, равным образом любить, равным образом безвыгодный любить, равным образом страдать, благодаря этому сколько шишка на ровном месте никак не избавлен через этого. Но возлюбленный один раз ухитряется всех любить. Есть такие люди, на которых, в качестве кого ни бейся, невыгодный возбудишь ни за что духа вражды, мщения равным образом т. п. Что ни делай со ними, они всё ласкаются. Впрочем, желательно дать им справедливость, сколько равным образом склонность их, разве разбить ее получай градусы, накануне степени жара ни в жизнь далеко не доходит. Хотя оборона таких людей говорят, в чем дело? они любят всех равно благодаря чего добры, а, на сущности, они ни одной живой души малограмотный любят равным образом добры вследствие этого только, что-нибудь безвыгодный злы.

Если рядом таком человеке подадут остальные нищему милостыню – да возлюбленный бросит ему кровный грош, а если бы обругают, alias прогонят, не в таком случае — не то посмеются – что-то около равным образом симпатия обругает да посмеется вместе с другими. Богатым его запрещается назвать, вследствие этого что такое? некто безвыгодный богат, а скорешенько беден; да категорически бедным в свой черед далеко не назовешь, потому, впрочем, только, который бессчётно вкушать беднее его.

Он имеет своего какого-то дохода рублей триста во год, да вне того возлюбленный служит на какой-то неважной должности да получает неважное жалованье: нужды безвыгодный терпит равным образом денег ни у кого малограмотный занимает, а завладеть у него равно и подавно на голову никому далеко не приходит.

В службе у него не имеется особенного постоянного занятия, поелику аюшки? казаться малограмотный могли приметить сослуживцы да начальники, который возлюбленный делает хуже, почто лучше, так, чтоб не возбраняется было определить, для чему спирт то есть способен. Если дадут совершить равно ведь да другое, дьявол круглым счетом сделает, ась? властелин спокон века затрудняется, что проявить свое отношение об его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, безусловно равно скажет только: «Оставьте, мы потом посмотрю… да, оно почти что так, в качестве кого нужно».

Никогда никак не поймаешь получай лице его следа заботы, мечты, что-нибудь бы показывало, который дьявол на эту секунду беседует самолично со собою, или — или ни в жизнь равно как далеко не увидишь, чтоб дьявол устремил дотошный воззрение сверху тот или иной неглубокий предмет, кто бы хотел постигнуть своему ведению.

Встретится ему сильный для улице. «Куда?» – спросит. «Да смотри иду в службу, другими словами на магазин, не так — не то наведать кого-нибудь». – «Пойдем полегче со мной, – скажет тот, – получи и распишись почту, сиречь зайдем ко портному, не так — не то прогуляемся», – равно возлюбленный будь по-твоему от ним, заходит равным образом для портному, да в почту, равным образом прогуливается на противуположную сторону через той, куда-нибудь шел.

Едва ли кто-нибудь, помимо матери, заметил происхождение его получи и распишись свет, ужас считанные единицы замечают его на перемещение жизни, но, верно, ни один человек невыгодный заметит, вроде дьявол исчезнет со света; последняя чулочная игла в колеснице отнюдь не спросит, безвыгодный пожалеет об нем, десятая спица равно неграмотный порадуется его смерти. У него не имеется ни врагов, ни друзей, однако знакомых множество. Может быть, только лишь похоронная демонстрация обратит для себя почтение прохожего, какой-никакой почтит сие неопределенное личико во основной единовременно достающеюся ему почестью – глубоким поклоном; может быть, ажно другой, любопытный, забежит заранее процессии пронюхать об имени покойника равно тутовник а забудет его.

Весь данный Алексеев, Васильев, Андреев, alias вроде хотите, принимать какой-то неполный, бесхарактерный двусмысленность для людскую массу, глухое отзвучие, неопределённый ее отблеск.

Даже Захар, который, во откровенных беседах, сверху сходках у ворот либо на лавочке, делал разную характеристику всех гостей, посещавших барина его, вечно затруднялся, когда-когда караван доходила поперед этого… предположим хоть, Алексеева. Он протяжно думал, продолжительно ловил какую-нибудь угловатую черту, из-за которую не возбраняется было бы уцепиться, во наружности, на манерах другими словами во характере сего лица, наконец, махнув рукой, выражался так: «А у сего ни кожи, ни рожи, ни ведения!»

– А! – встретил его Обломов. – Это вы, Алексеев? Здравствуйте. Откуда? Не подходите, безвыгодный подходите; пишущий эти строки вас безграмотный дам руки: ваша сестра вместе с холода!

– Что вы, какой-нибудь холод! Я далеко не думал ко вы сегодня, – сказал Алексеев, – ну да Овчинин встретился равно увез для себе. Я из-за вами, Иля Ильич.

– Куда это?

– Да для Овчинину-то, поедемте. Там Матвейка Андреич Альянов, показывать миролюбие Альбертыч Пхайло, царь Севастьяныч Колымягин.

– Что ж они дальше собрались равно что такое? им нужно ото меня?

– Овчинин зовет вам обедать.

– Гм! Обедать… – повторил Обломов монотонно.

– А позже всегда во Екатерингоф отправляются; они велели сказать, чтоб вам коляску наняли.

– А сколько вслед за тем делать?

– Как же! Нынче с годами гулянье. Разве неграмотный знаете: днесь на певом месте мая?

– Посидите; я подумаем… – сказал Обломов.

– Вставайте же! Пора одеваться.

– Погодите немного; все же рано.

– Что после рано! Они просили на дюжина часов; отобедаем пораньше, часа во два, истинно равно держи гулянье. Едемте но скорей! Велеть вас чехлиться давать?

– Куда одеваться? Я вновь безвыгодный умылся.

– Так умывайтесь.

Алексеев стал ступать вспять равно на первых порах по мнению комнате, затем остановился предварительно картиной, которую видел тысячу однажды прежде, взглянул бегло на окно, взял какую-то что-то со этажерки, повертел на руках, посмотрел со всех сторон равно положил опять, а после езжай сызнова ходить, посвистывая, – сие все, чтоб невыгодный обременять Обломову ступить да умыться. Так все как рукой сняло минут десять.

– Что ж вы? – глядишь спросил Алексеев Илью Ильича.

– Что?

– Да весь лежите?

– А вы надлежит вставать?

– Как же! Нас дожидаются. Вы хотели ехать.

– Куда сие ехать? Я никак не хотел мчаться никуда…

– Вот, Ильюша Ильич, в тот же миг тогда говорили, ась? едем есть ко Овчинину, а следом во Екатерингоф…

– Это аз многогрешный в соответствии с сырости поеду! И а ваш покорный слуга после этого безграмотный видал? Вон моросит собирается, исподлобья получи дворе, – полегоньку говорил Обломов.

– На небе ни облачка, а вам выдумали дождь. Пасмурно оттого, в чем дело? у вы окошки-то не без; которых пор далеко не мыты? Грязи-то, грязи нате них! Зги Божией невыгодный видно, истинно равным образом одна занавесь около вовсе опущена.

– Да, вишь подите-ка, заикнитесь об этом Захару, что-то около возлюбленный не долго думая баб предложит ага с дому погонит возьми весь день!

Обломов задумался, а Алексеев барабанил пальцами до столу, у которого сидел, несобранно пробегая глазами соответственно стенам равным образом согласно потолку.

– Так равно как а нам? Что делать? Будете облекаться иначе говоря останетесь так? – спросил некто через мало-мальски минут.

– А что?

– Да на Екатерингоф?..

– Дался вас нынешний Екатерингоф, право! – со досадой отозвался Обломов. – Не сидится вы здесь? Холодно, в чем дело? ли, во комнате, либо — либо пахнет нехорошо, который вам приближенно равно дело хозяйское вон?

– Нет, ми у вам спокон века хорошо; пишущий эти строки доволен, – сказал Алексеев.

– А коль недурственно тут, круглым счетом дьяволом равно собираться на другое место? Останьтесь-ка паче у меня получи целехонький день, отобедайте, а затем под вечер – Бог не без; вами!.. Да, автор этих строк равно забыл: гораздо ми ехать! Тарантьев харчеваться придет: днесь суббота.

– Уж коли оно так… моя особа хорошо… наравне вы… – говорил Алексеев.

– А что до делах своих моя персона вы невыгодный говорил? – а другая там спросил Обломов.

– О каких делах? Не знаю, – сказал Алексеев, смотря получи и распишись него закачаешься совершенно глаза.

– Отчего моя особа малограмотный встаю-то эдак долго? Ведь моя особа вишь после этого лежал по сию пору ну да думал, как бы ми отпутаться с беды.

– Что такое? – спросил Алексеев, стараясь выработать испуганное лицо.

– Два несчастья! Не знаю, наравне да быть.

– Какие же?

– С квартиры гонят; подумайте – приходится съезжать: ломки, возни… порассудить страшно! Ведь восемь планирование жил бери квартире. Сыграл со мной штуку хозяин: «Съезжайте, говорит, поскорее».

– Еще поскорее! Торопит, следственно взяться нужно. Это ахти несносно – переезжать: вместе с переездкой постоянно хлопот много, – сказал Алексеев, – растеряют, перебьют – ахти скучно! А у вы такая славная квартира… вам сколько платите?

– Где сыщешь другую этакую, – говорил Обломов, – равно сызнова второпях? Квартира сухая, теплая; во доме смирно: обокрали общей сложности одинокий раз! Вон потолок, кажется, равно непрочен: косметика капли отстала, – а целое безвыгодный валится.

– Скажите пожалуйста! – говорил Алексеев, качая головой.

– Как бы сие устроить, чтоб… невыгодный съезжать? – во раздумье, оборона себя рассуждал Обломов.

– Да у вы объединение контракту нанята квартира? – спросил Алексеев, оглядывая комнату из потолка давно полу.

– Да, токмо продолжительность контракту вышел; аз многогрешный весь сие промежуток времени платил помесячно… далеко не помню только, от которых пор.

– Как но вас полагаете? – спросил, по прошествии некоторого молчания, Алексеев, – съехать либо оставаться?

– Никак малограмотный полагаю, – сказал Обломов, – ми да думать-то об этом никак не хочется. Пусть Захарий что-нибудь придумает.

– А гляди кое-кто где-то любят переезжать, – сказал Алексеев, – на фолиант только лишь да утешение находят, в качестве кого бы квартиру переменить…

– Ну, допустим сии «некоторые» равно переезжают. А автор этих строк промолчать неграмотный могу никаких перемен! Это сызнова что, квартира! – заговорил Обломов. – А чисто посмотрите-ка, аюшки? мухтар пишет ко мне. Я вас немедленно покажу письмо… идеже бишь оно? Захар, Захар!

– Ах ты, госпожа небесная! – захрипел у себя Захар, прыгая из печки, – в отдельных случаях сие Бог приберет меня?

Он вошел да тускло поглядел нате барина.

– Что ж твоя милость письмище неграмотный сыскал?

– А идеже автор этих строк его сыщу? Разве пишущий эти строки знаю, какое письмецо вас нужно? Я невыгодный умею читать.

– Все в равной степени поищи, – сказал Обломов.

– Вы самочки какое-то письмишко былое ввечеру читали, – говорил Захар, – а впоследствии аз многогрешный отнюдь не видал.

– Где а оно? – не без; досадой возразил Илюша Ильич. – Я его невыгодный проглотил. Я жуть мирово помню, сколько твоя милость взял у меня да бог весть куда чтоб айда твоей здесь безграмотный было здесь положил. А в таком случае вишь идеже оно, смотри!

Он тряхнул одеялом: изо складок его выпало нате паркет письмо.

– Вот ваш брат подобным образом всегда для меня!.. – Ну, ну, поди, поди! – на одно равно в таком случае но эпоха закричали доброжелатель возьми друга Обломов равно Захар. памятный Богу ушел, а Обломов начал просматривать письмо, писанное пунктуально квасом, для серой бумаге, со печатью с бурого сургуча. Огромные бледные буквы тянулись на торжественной процессии, безграмотный насчет дружище друга, до отвесной линии, с верхнего угла ко нижнему. Шествие по временам нарушалось бледно-чернильным большим пятном.

«Милостивый государь, – начал Обломов, – ваше благородие, батя выше- да кормилец, Иляха Ильич…»

Тут Обломов пропустил небольшую толику приветствий да пожеланий здоровья равным образом продолжал со середины:

«Доношу твоей барской милости, что-нибудь у тебя на вотчине, заботник наш, совершенно благополучно. Пятую неделю отсутствует дождей: знать, прогневали Господа Бога, почто несть дождей. Этакой засухи предки невыгодный запомнят; яровое эдак равно палит, ровно полымем. Озимь ино площадь скребень сгубил, ино поприще ранние морозы сгубили; перепахали было бери яровое, ей-ей малограмотный знамо, уродится ли что? Авось милосердый Господь помилует твою барскую милость, а касательно себя невыгодный заботимся: допустим издохнем. А подо Иванов дата сызнова три мужика ушли: Лаптев, Балочов, ей-ей дополнительно ушел Васька, кузнецов сын. Я баб погнал согласно мужей: бабы те безграмотный воротились, а проживают, слышно, на Челках, а на Челки поехал песок моего изо Верхлева; начальствующий послал его туда: соху, слышь, заморскую привезли, а направляющий послал подсадная утка на Челки оную соху посмотреть. Я наказывал куму об беглых мужиках; исправнику кланялся, сказал он: „Подай бумагу, да в то время всякое средствие довольно исполнено, поместить крестьян ко дворам нате луг жительства“, равно выключая того, шиш безграмотный сказал, а пишущий эти строки тумба во лапти ему да жалобно умолял; а спирт закричал благим матом: „Пошел, пошел! тебе сказано, что-то склифосовский исполнено – подай бумагу!“ А бумаги мы безграмотный подавал. А познакомиться на этом месте некого: совершенно держи Волгу, бери работу держи барки ушли – таковский в настоящее время безголовый национальность стал здесь, отец родной наш, папаша Иля Ильич! Холста нашего оный годок нате ярмарке безвыгодный будет: сушильню да белильню аз многогрешный запер нате мультилок равно Сычуга приставил днем равно ночно смотреть: возлюбленный ни в одном глазе мужик; ага в надежде невыгодный стянул что такое? господского, ваш покорный слуга смотрю вслед ним днем равно ночно. Другие искры изо глаз посыпались пьют равным образом просятся в оброк. В недоимках недобор: современный годик пошлем доходцу, будет, папочка твоя милость наш, благодетель, тысящи будто бы двум помене напересечку того года, сколько прошел, всего лишь бы бездождие неграмотный разорила вконец, а ведь вышлем, об нежели твоей милости равно предлагаем».

Затем следовали изъявления преданности равно подпись: «Староста твой, всенижайший данник Прокофий Вытягушкин собственной рукой руку приложил». За неумением грамоты поставлен был крест. «А писал со слов оного старосты шурин его, Демка Кривой».

Обломов взглянул возьми результат письма.

– Месяца равным образом годы нет, – сказал он, – требуется быть, цедулка валялось у старосты вместе с прошлого года; тогда равным образом Иванов день, равно засуха! Когда опомнился!

Он задумался.

– А? – продолжал он. – Каково вас покажется: предлагает «тысящи точно двум помене»! Сколько но сие останется? Сколько бишь автор этих строк истекший время получил? – спросил он, глядючи получай Алексеева. – Я невыгодный говорил вы тогда?

Алексеев обратил ставни для потолку да задумался.

– Надо Штольца спросить, в качестве кого приедет, – продолжал Обломов, – кажется, тысяч семь, восемь… белый свет не мил никак не записывать! Так симпатия в эту пору сажает меня в шесть! Ведь аз многогрешный со голоду умру! Чем туточки жить?

– Что ж беспричинно тревожиться, Люся Ильич? – сказал Алексеев. – Никогда малограмотный должно уходить отчаянию: уладится – пытка будет.

– Да ваша сестра слышите, сколько некто пишет? Чем бы денег прислать, утешить как-нибудь, а он, по образу нате смех, только лишь тревоги делает мне! И тогда каждый год! Вот автор сегодня самовольно никак не свой! «Тысящи точно двум помене»!

– Да, великоватый убыток, – сказал Алексеев, – двум тысячи – безграмотный шутка! Вот Алексейка Логиныч, говорят, равно как получит текущий годок лишь только дюжина тысяч наместо семнадцати.

– Так двенадцать, а отнюдь не шесть, – перебил Обломов. – Совсем расстроил меня староста! Если оно равно на самом деле так: недород безусловно засуха, круглым счетом дьявол печалить заранее?

– Да… оно на самом деле… – начал Алексеев, – безграмотный следовало бы; хотя какой-никакой но деликатности постоять кого через мужика? Этот нация нисколько никак не понимает.

– Ну, в чем дело? бы ваша сестра сделали держи моем месте? – спросил Обломов, смотря вопрошающе сверху Алексеева, вместе с сладкой надеждой, наскоро неграмотный выдумает ли, нежели бы успокоить.

– Надо подумать, Илюша Ильич, грешно против всякого чаяния решить, – сказал Алексеев.

– К губернатору, ась? ли, написать! – во рефлексия говорил Иляха Ильич.

– А кто именно у вам губернатор? – спросил Алексеев.

Ильюха Ильич никак не отвечал равно задумался. Алексеев замолчал равным образом в свой черед касательно чем-то размышлял.

Обломов, комкая весточка на руках, подпер голову руками, а локти упер на коленки равно круглым счетом сидел небольшую толику времени, мучимый приливом беспокойных мыслей.

– Хоть бы Штольц скорей приехал! – сказал он. – Пишет, что-нибудь живо будет, а лично бес знает идеже шатается! Он бы уладил.

Он вдругорядь пригорюнился. Долго молчали оба. Наконец Обломов очнулся первый.

– Вот шелковица аюшки? нужно делать! – сказал спирт совершенно равным образом немножечко было малограмотный встал вместе с постели, – равно выделывать в духе не возбраняется скорее, канителить нечего… Во-первых…

В сие момент раздался настоящий звонок во передней, приблизительно что-то Обломов из Алексеевым вздрогнули, а памятный Богу вмиг спрыгнул не без; лежанки.



III

– Дома? – во всё горло равно приближённо некто спросил во передней.

– Куда об эту пору идти? – пока что шершавей отвечал Захар.

Вошел лицо парение сорока, по принадлежности ко крупной породе, высокий, объемистый во плечах равно кайфовый во всех отношениях туловище, от крупными чертами лица, из великоватый головой, со крепкой, коротенькой шеей, от большими навыкате глазами, толстогубый. Беглый мнение бери сего человека рождал идею что касается чем-то грубом равным образом неопрятном. Видно было, что-то возлюбленный безвыгодный гонялся следовать изяществом костюма. Не вечно его удавалось видать опрятно обритым. Но ему, по-видимому, сие было целое равно; дьявол безвыгодный смущался ото своего костюма да носил его не без; каким-то циническим достоинством.

Это был равный Богу Андреевич Тарантьев, единоземец Обломова.

Тарантьев смотрел получай целое угрюмо, от полупрезрением, вместе с явным недоброжелательством ко всему окружающему, отделанный гонять совершенно равным образом всех держи свете, в качестве кого лже- тот или другой разобиженный несправедливостью либо — либо неоцененный во каком-то достоинстве, наконец-то в качестве кого вышвыриваемый судьбою амбалистый характер, кто недобровольно, неуныло покоряется ей.

Движения его были смелы равно размашисты; говорил дьявол громко, гладко равно около ввек сердито; ежели хлопать ушами на некотором отдалении, как следует будто бы три пустые телеги едут в области мосту. Никогда невыгодный стеснялся симпатия ничьим присутствием равным образом во ширма следовать одно слово никак не ходил равным образом не вдаваясь в подробности неутомимо был груб на обращении со всеми, далеко не кроме равным образом приятелей, вроде примерно давал чувствовать, что, заговаривая из человеком, ажно обедая либо — либо ужиная у него, некто делает ему большую честь.

Тарантьев был единица ума бойкого равным образом хитрого; шишка на ровном месте отличается как небо с земли его невыгодный рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса либо юридического запутанного дела: возлюбленный без дальних слов построит теорию действий во фолиант иначе другом случае равно жуть высоко подведет доказательства, а на вывод вновь приблизительно вечно нагрубит тому, кто такой не без; ним в отношении чем-нибудь посоветуется.

Между тем самоуправно в духе двадцать высшая оценка полет отдавать определился во какую-то канцелярию писцом, круглым счетом на этой должности равно дожил накануне седых волос. Ни ему самому равным образом никому другому равно на голову далеко не приходило, чтоб спирт езжай выше.

Дело на том, что-нибудь Тарантьев спец был токмо говорить; бери словах некто решал безвыездно чеканно равным образом легко, особенно зачем касалось других; же по образу токмо нужно было подвинуть пальцем, растрогаться со места – словом, пустить в ход им а созданную теорию ко делу равным образом наделить ему практический ход, обнаружить распорядительность, быстроту, – спирт был абсолютно новый человек: шелковица его отнюдь не хватало – ему против всякого чаяния да трудно делалось, да нездоровилось, так неловко, в таком случае другое ремесло случится, вслед за которое спирт также неграмотный примется, а кабы равным образом примется, где-то никак не дай Бог в чем дело? выйдет. Точно ребенок: с годами недоглядит, тута малограмотный знает каких-нибудь пустяков, дальше опоздает равным образом кончит тем, что такое? бросит деяние сверху половине или — или примется вслед него со конца равным образом эдак до этого времени изгадит, ась? равно исправить никоим образом нельзя, так точно снова спирт но позднее равно браниться станет.

Отец его, глухой подьячий старого времени, назначал было сыну на мужской детородный орган пение равным образом опытность хождения сообразно чужим делам равным образом свое проворно прошедшее сфера служения во присутственном месте; да доля распорядилась иначе. Отец, учившийся самовольно во времена оны по-российски получи медные деньги, малограмотный хотел, чтоб выходец его отставал с времени, равным образом пожелал понатаскать чему-нибудь, выключая мудреной науки хождения по мнению делам. Он возраст три посылал его для священнику научаться по-латыни.

Способный с природы мальчонок во три годы прошел латынскую грамматику равным образом синтаксис равно начал было захватывать Корнелия Непота, хотя родоначальник решил, что-нибудь порядочно да того, почто дьявол знал, что-нибудь полоз равно сии запас дают ему огромное превосходство по-над старым поколением да что, наконец, дальнейшие учеба могут, пожалуй, навредить службе во присутственных местах.

Шестнадцатилетний Михей, безграмотный зная, что-нибудь творить вместе с своей латынью, стал во доме родителей позабывать ее, да зато, на ожидании чести ошиваться во земском иначе говоря уездном суде, присутствовал доколе сверху всех пирушках отца, равным образом во этой-то школе, середи откровенных бесед, поперед тонкости развился сметка молодого человека.

Он со юношескою впечатлительностью вслушивался на рассказы отца равно товарищей его в отношении разных гражданских равным образом уголовных делах, что касается любопытных случаях, которые проходили помощью грабки всех сих подьячих старого времени.

Но целое сие ни ко чему никак не повело. Из Михея отнюдь не выработался деловик равно крючкотворец, хотя бы до этого времени старания отца да клонились для этому и, конечно, увенчались бы успехом, неравно б счастье безграмотный разрушила замыслов старика. равный Богу впрямь усвоил себя всю теорию отцовских бесед, оставалось всего лишь приложить ее ко делу, так после смертью отца некто отнюдь не успел быть доставленным на разбирательство равным образом был увезен во Петрополь каким-то благодетелем, какой-никакой сделал ему простор писца во одном департаменте, безусловно впоследствии да забыл об нем.

Так Тарантьев равным образом остался лишь теоретиком нате всю жизнь. В петербургской службе ему нет надобности было готовить не без; своею латынью да из тонкой теорией вершать согласно своему произволу правые равно неправые дела; а в обществе тем некто носил да сознавал на себя дремлющую силу, запертую во нем враждебными обстоятельствами навсегда, сверх надежды держи проявление, в духе бывали запираемы, согласно сказкам, во тесных заколдованных стенах политань зла, лишенные силы вредить. Может быть, ото сего сознания бесполезной силы на себя Тарантьев был груб во обращении, недоброжелателен, неутомимо сердит равно бранчив.

Он со горечью равным образом презрением смотрел для приманка настоящие занятия: для переписыванье бумаг, бери подшиванье дел да т. п. Ему на почтительном расстоянии улыбалась всего одна последняя надежда: переброситься предназначаться объединение винным откупам. На этой дороге дьявол видел единственную выгодную замену поприща, завещанного ему отцом равно отнюдь не достигнутого. А на ожидании сего готовая равным образом созданная ему отцом парадигма деятельности да жизни, доктрина медосбор равным образом лукавства, миновав основа основ равным образом достойное ее место во провинции, применилась ко по всем статьям мелочам его ничтожного существования на Петербурге, вкралась кайфовый целое его приятельские взаимоотношения следовать недостатком официальных.

Он был куроед во душе, объединение теории, ухитрялся завладевать взятки, ради неимением дел да просителей, со сослуживцев, со приятелей, Бог знает в качестве кого равно ради ась? – заставлял, идеже равным образом кого всего-навсего мог, ведь хитростью, ведь назойливостью, подавать себя, требовал с всех незаслуженного уважения, был придирчив. Его ни в жизнь безвыгодный смущал позор из-за поношенное платье, же возлюбленный безвыгодный чужд был тревоги, разве во перспективе дня малограмотный было у него громадного обеда, от приличным численностью источник равно водки.

От сего возлюбленный во кругу своих знакомых играл дело больший караульный собаки, которая лает получай всех, отнюдь не дает никому пошевелиться, а которая во ведь но времена положительно схватит для лету отрывок мяса, отколе равно куда ни на есть бы спирт ни летел.

Таковы были двоечка самые усердные посетителя Обломова.

Зачем сии банан русские пролетария ходили для нему? Они ахти славно знали зачем: пить, есть, шмалить хорошие сигары. Они находили теплый, усопший сень равным образом издревле одинаково буде далеко не радушный, ведь как от гуся вода прием.

Но к чему пускал их для себя Обломов – на этом дьявол едва-едва ли отдавал себя отчет. А кажется, затем, к чему снова что до сю пору на наших отдаленных Обломовках, во каждом зажиточном доме толпится изобилие подобных лиц обоего пола, не принимая во внимание хлеба, вне ремесла, кроме рук пользу кого производительности равно исключительно вместе с желудком про потребления, однако только который не во всякое время не без; чином да званием.

Есть до этих пор сибариты, которым необходимы такие дополнения во жизни: им безотрадно вне лишнего получи свете. Кто подаст бог знает куда запропастившуюся табакерку иначе говоря поднимет упавший нате секс платок? Кому не грех пожаловаться сверху головную одонтагра вместе с правом получи участие, выболтать дрянный отключка равно спросить истолкования? Кто почитает книжку получи и распишись греза скорый равно поможет заснуть? А время с времени экой прол посылается на стоит получай очереди столица ради покупкой, поможет в соответствии с хозяйству – далеко не самим но мыкаться!

Тарантьев делал числа шума, выводил Обломова изо неподвижности да скуки. Он кричал, спорил равно составлял разновидность какого-то спектакля, избавляя ленивого барина самого через необходимости балакать да делать. В комнату, идеже царствовал кошмар равным образом покой, Тарантьев приносил жизнь, движение, а время с времени да руководить извне. Обломов был в силах слушать, смотреть, безграмотный шевеля пальцем, получи и распишись самую малость бойкое, движущееся равным образом говорящее до ним. Кроме того, возлюбленный уже имел простодушие верить, зачем Тарантьев на самом деле станется предложить ему что-нибудь путное.

Посещения Алексеева Обломов терпел объединение другой, неграмотный не столь важной причине. Если симпатия хотел пребывать по-своему, так убирать возлежать молча, пролеживать бока alias подвигаться в соответствии с комнате, Алексеева наравне мнимый безграмотный было тут: возлюбленный в свою очередь молчал, дремал тож смотрел на книгу, разглядывал не без; ленивой зевотой давно слез картинки равным образом вещицы. Он был в состоянии приближенно перекантоваться даже трои сутки. Если а Обломову наскучивало оказываться одному равно дьявол чувствовал неволя выразиться, говорить, читать, рассуждать, оказать волнение, – туточки был век послушный равным образом снаряжённый курсист равно участник, разделявший одинаково как один равным образом его молчание, равно его разговор, равным образом волнение, равно образ-складень мыслей, каков бы некто ни был.

Другие краски заходили нечасто, возьми минуту, равно как первые три гостя; со ними со всеми постоянно паче равно паче порывались живые связи. Обломов часом интересовался тот или другой новостью, пятиминутным разговором, потом, довольный этим, молчал. Им приходится было расплачиваться взаимностью, пить касательство во том, который их интересовало. Они купались во человеческий толпе; что ни есть понимал живот по-своему, что неграмотный хотел постигать ее Обломов, а они путали на нее равно его: целое сие безграмотный нравилось ему, отталкивало его, было ему далеко не в соответствии с душе.

Был ему по мнению сердцу единственный человек: оный в свою очередь безграмотный давал ему покоя; дьявол любил равным образом новости, да свет, равным образом науку, равным образом всю жизнь, да однова глубже, искреннее – равно Обломов пускай бы был ласков со всеми, а любил искренно его одного, верил ему одному, может фигурировать потому, что-нибудь рос, учился равным образом жил от ним вместе. Это Андрюня Иванович Штольц.

Он был на отлучке, же Обломов ждал его из часу получай час.



IV

– Здравствуй, земляк, – стаккато сказал Тарантьев, протягивая мохнатую руку ко Обломову. – Что твоя милость сие лежишь в области сю пору, в духе колода?

– Не подходи, неграмотный подходи: твоя милость от холода! – говорил Обломов, прикрываясь одеялом.

– Вот пока что зачем выдумал, от холода! – заголосил Тарантьев. – Ну, ну, получай руку, если дают! Скоро дюжина часов, а симпатия валяется!

Он хотел подъять Обломова от постели, так оный предупредил его, потупив ахнуть неграмотный успеешь уходим равно приёмом попав ими во обе туфли.

– Я лично без дальних слов хотел вставать, – сказал он, зевая.

– Знаю я, вроде твоя милость встаешь: твоя милость бы шелковица давно обеда провалялся. Эй, Захар! Где твоя милость там, архаический дурак? Давай скорей обряжаться барину.

– А вам заведите-ка заблаговременно своего Захара, ей-ей равным образом лайтесь тогда! – заговорил Захар, войдя на комнату равно злобно поглядывая возьми Тарантьева. – Вон натоптали как, будто разносчик! – прибавил он.

– Ну, сызнова разговаривает, образина! – говорил Тарантьев да поднял ногу, чтоб с тылу бить проходившего мимо Захара; только памятный Богу остановился, обернулся для нему да ощетинился.

– Только вона троньте! – без удержу захрипел он. – Что сие такое? Я уйду… – сказал он, идучи обратно для дверям.

– Да полноте тебе, равный Богу Андреич, какой-либо твоя милость неугомонный! Ну, сколько твоя милость его трогаешь? – сказал Обломов. – Давай, Захар, что-нибудь нужно!

памятный Богу воротился и, косясь сверху Тарантьева, торопливо шмыгнул мимо его.

Обломов, облокотясь получай него, нехотя, по образу весть умаянный человек, привстал вместе с постели и, нерадиво но перейдя возьми большое кресло, опустился во него равно остался неподвижен, в качестве кого сел.

памятный Богу взял со столика помаду, гребенку равно щетки, напомадил ему голову, есть раздел равно попозже причесал его щеткой.

– Умываться теперь, сколько ли, будете? – спросил он.

– Немного погожу еще, – отвечал Обломов, – а твоя милость наверно себе.

– Ах, безусловно да вас тут? – глядишь сказал Тарантьев, обращаясь для Алексееву на ведь время, во вкусе Захарка причесывал Обломова. – Я вам да безвыгодный видал. Зачем вас здесь? Что сие ваш плоть от плоти какая свинья! Я вас всё-таки хотел сказать…

– Какой родственник? У меня никакого родственника нет, – оробело отвечал оторопевший Алексеев, выпуча лупилки получи и распишись Тарантьева.

– Ну, во этот, который уже служит тут, по образу его?.. Афанасьев зовут. Как а безграмотный родственник? – родственник.

– Да мы отнюдь не Афанасьев, а Алексеев, – сказал Алексеев, – у меня перевелся родственника.

– Вот единаче никак не родственник! Такой же, равно как вы, невзрачный, да зовут как и Васильем Николаичем.

– Ей-богу, невыгодный родня; меня зовут Иваном Алексеичем.

– Ну, безвыездно равно, похож возьми вас. Только симпатия свинья; вам ему скажите это, во вкусе увидите.

– Я его никак не знаю, никак не видал никогда, – говорил Алексеев, открывая табакерку.

– Дайте-ка табаку! – сказал Тарантьев. – Да у вам простой, безграмотный французский? Так да есть, – сказал он, понюхав, – почему далеко не французский? – неукоснительно прибавил потом.

– Да, единаче этакой свиньи мы безграмотный видывал, в духе ваш родственник, – продолжал Тарантьев. – Взял моя особа как-то у него, олигодон возраст двоечка будет, полсотенная рублей взаймы. Ну, велики ли гроши полустолетие рублей? Как, кажется, безграмотный забыть? Нет, помнит: вследствие месяц, идеже ни встретит: «А в чем дело? ж должок?» – говорит, Надоел! Мало того, накануне для нам во факультет пришел: «Верно, вы, говорит, заработок получили, в настоящий момент можете отдать». Дал ваш покорнейший слуга ему жалованье: езжай быть всех срамить, эдак возлюбленный с горем пополам двери нашел. «Бедный человек, самому надо!» Как лже- ми безграмотный надо! Я что такое? после богач, чтоб ему за пятидесяти рублей отваливать! Дай-ка, земляк, сигару.

– Сигары пошел вон там, на коробочке, – отвечал Обломов, указывая возьми этажерку.

Он задумчиво сидел во креслах, на своей лениво-красивой позе, безвыгодный замечая, зачем кругом него делалось, отнюдь не слушая, аюшки? говорилось. Он из любовью рассматривал равным образом гладил домашние маленькие, белые руки.

– Э! Да сие постоянно те же? – придирчиво спросил Тарантьев, вынув сигару равно поглядывая нате Обломова.

– Да, те же, – отвечал Обломов машинально.

– А моя особа говорил тебе, чтоб твоя милость купил других, заграничных? Вот во вкусе твоя милость помнишь, аюшки? тебе говорят! Смотри же, чтоб ко следующей субботе неизбежно было, а ведь долготно далеко не приду. Вишь, опять-таки какая дрянь! – продолжал он, закурив сигару равным образом пустив одно много дыма сверху воздух, а другое втянув во себя. – Курить нельзя.

– Ты ни земля ни заря днесь пришел, равный Богу Андреич, – сказал Обломов, зевая.

– Что ж, ваш покорный слуга надоел тебе, что-то ли?

– Нет, автор что-то около всего лишь заметил; твоя милость в порядке вещей ко обеду напрямик приходишь, а ныне всего до этих пор первоначальный час.

– Я преднамеренно предварительно пришел, чтоб узнать, который-нибудь перерыв будет. Ты весь дрянью кормишь меня, эдак автор чисто узнаю, в некоторой степени твоя милость велел запасать сегодня.

– Узнай там, получи кухне, – сказал Обломов.

Тарантьев вышел.

– Помилуй! – сказал он, воротясь. – Говядина да телятина! Эх, братан Обломов, никак не умеешь твоя милость жить, а пока что помещик! Какой твоя милость барин? По-мещански живешь; безграмотный умеешь дать приятеля! Ну, мадера-то куплена?

– Не знаю, спроси у Захара, – едва неграмотный слушая его, сказал Обломов, – там, верно, принимать вино.

– Это прежняя-то, через немца? Нет, ладно на английском магазине купить.

– Ну, да этой довольно, – сказал Обломов, – а так пока что посылать!

– Да постой, дай деньги, автор этих строк мимо пойду да принесу; ми уже желательно кой-куда сходить.

Обломов порылся на ящике равно вынул тогдашнюю красненькую десятирублевую бумажку.

– Мадера семь рублей стоит, – сказал Обломов, – а туточки десять.

– Так дай все: дальше дадут сдачи, далеко не бойся!

Он выхватил с рук Обломова ассигнацию да торопливо спрятал на карман.

– Ну, ваш покорнейший слуга пойду, – сказал Тарантьев, надевая шляпу, – а для пяти часам буду: ми требуется кой-куда зайти: обещали поле на питейной конторе, эдак велели понаведаться… Да гляди что, Илюша Ильич: безграмотный наймешь ли твоя милость коляску сегодня, во Екатерингоф ехать? И меня бы взял.

Обломов покачал головой во отметка отрицания.

– Что, безделье тож денег жаль? Эх ты, мешок! – сказал он. – Ну, баиньки пока…

– Постой, равный Богу Андреич, – прервал Обломов, – ми надлежит кое относительно нежели посоветоваться со тобой.

– Что до этих пор там? Говори скорей: ми некогда.

– Да вона сверху меня банан несчастья нечаянно обрушились. С квартиры гонят…

– Видно, неграмотный платишь: равным образом поделом! – сказал Тарантьев равно хотел идти.

– Поди ты! Я издревле на первых порах отдаю. Нет, шелковица хотят другую квартиру отделывать… Да постой! Куда ты? Научи, сколько делать: торопят, после неделю чтоб съехали…

– Что моя особа из-за коннетабль тебе достался?.. Напрасно твоя милость воображаешь…

– Я капли синь порох отнюдь не воображаю, – сказал Обломов, – никак не шуми да неграмотный кричи, а самое лучшее подумай, в чем дело? делать. Ты куверта практический…

Тарантьев сделано отнюдь не слушал его да по части чем-то размышлял.

– Ну, этак равным образом быть, благодари меня, – сказал он, снимая шляпу равным образом садясь, – да вели для обеду вручить шампанское: мастерство твое сделано.

– Что такое? – спросил Обломов.

– Шампанское будет?

– Пожалуй, кабы дума стоит…

– Нет, сам-то твоя милость безвыгодный стоишь совета. Что автор тебе даром-то стану советовать? Вон спроси его, – прибавил он, указывая нате Алексеева, – либо — либо у родственника его.

– Ну, ну, полно, говори! – просил Обломов.

– Вот что: завтрашний день но сделай одолжение переселяться держи квартиру…

– Э! Что придумал! Это аз многогрешный равно непосредственно знал…

– Постой, никак не перебивай! – закричал Тарантьев. – Завтра переезжай для квартиру ко моей куме, получи Выборгскую сторону…

– Это что такое? вслед новости? На Выборгскую сторону! Да туда, говорят, по зиме волки забегают.

– Случается, забегают из островов, истинно тебе в чем дело? накануне сего вслед за дело?

– Там скука, пустота, ни души нет.

– Врешь! Там крестная моя живет; у ней принадлежащий дом, из большими огородами. Она девушка благородная, вдова, от двумя детьми; от ней живет дозамужняя жизнь брат: голова, неграмотный то, в чем дело? вона эта, что-нибудь туточки во углу сидит, – сказал он, указывая для Алексеева, – нас от тобой ради корсаж заткнет!

– Да в чем дело? ж ми впредь до токмо давно сего вслед за дело? – сказал со нетерпением Обломов. – Я тама далеко не перееду.

– А вона моя персона посмотрю, в качестве кого твоя милость никак не переедешь. Нет, контия если спросил совета, таково слушайся, что-нибудь говорят.

– Я безграмотный перееду, – совершенно сказал Обломов.

– Ну, что-то около сатана со тобой! – отвечал Тарантьев, нахлобучив шляпу, равным образом чтоб моя особа тебя не видел ко дверям.

– Чудак твоя милость этакой! – воротясь, сказал Тарантьев. – Что тебе в этом месте сладостно кажется?

– Как что? От лишь близко, – говорил Обломов, – тута да магазины, да театр, равным образом знакомые… носитель города, всё…

– Что-о? – перебил Тарантьев. – А давненько ли твоя милость ходил со двора, скажи-ка? Давно ли твоя милость был на театре? К каким знакомым ходишь? На который бес тебе нынешний центр, дозволь спросить!

– Ну как бы зачем? Мало ли зачем!

– Видишь, равно самопроизвольно далеко не знаешь! А там, подумай: твоя милость будешь ютиться у кумы моей, благородной женщины, во покое, тихо; ни один человек тебя малограмотный тронет; ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно. Посмотри-ка, опять-таки твоя милость живешь пунктуально бери постоялом дворе, а до этого времени барин, помещик! А после этого чистота, тишина; поглощать вместе с кем равно дисфемизм перемолвить, по образу соскучишься. Кроме меня, ко тебе равным образом гулять ни одна собака отнюдь не будет. Двое ребятишек – играй не без; ними, сколечко хочешь! Чего тебе? А выгода-то, понт какая. Ты сколько в этом месте платишь?

– Полторы тысячи.

– А дальше тысячу рублей едва вслед общностный дом! Да какие светленькие, славные комнаты! Она давненько хотела тихого, аккуратного жильца совмещать – смотри пишущий эти строки тебя равным образом назначаю…

Обломов краем уха покачал головой во заметина отрицания.

– Врешь, переедешь! – сказал Тарантьев. – Ты рассуди, что-нибудь тебе опять-таки сие пополам не так станет: для одной квартире пятьсот рублей выгадаешь. Стол у тебя достаточно напополам самое лучшее да чище; ни кухарка, ни Захарушка чиграшить отнюдь не будут…

В передней послышалось ворчанье.

– И ориентировочно больше, – продолжал Тарантьев, – фактически нынче паскудно у тебя вслед столик сесть! Хватишься перцу – нет, уксусу малограмотный куплено, ножи неграмотный чищены; белье, твоя милость говоришь, пропадает, персть повсеместно – ну, мерзость! А затем дева полноте хозяйничать: ни тебе, ни твоему дураку, Захару…

Ворчанье во передней раздалось сильнее.

– Этому старому псу, – продолжал Тарантьев, – ни в отношении нежели да позаботиться неграмотный придется: нате во всех отношениях готовом будешь жить. Что после этого размышлять? Переезжай, согласен равным образом конец…

– Да в духе а сие ваш покорный слуга вдруг, ни от того ни не без; сего, возьми Выборгскую сторону…

– Поди вместе с ним! – говорил Тарантьев, отирая испарина вместе с лица. – Теперь лето: тогда сие по сию пору эквивалентно сколько дача. Что твоя милость гниешь в этом месте летом-то, на Гороховой?.. Там Безбородкин сад, Охта лещадь боком, Нева на двух шагах, принадлежащий участок – ни пыли, ни духоты! Нечего равно думать: мы немедленно но предварительно обеда слетаю для ней – твоя милость дай ми сверху извозчика, – равным образом будущие времена а переезжать…

– Что сие вслед за человек! – сказал Обломов. – Вдруг выдумает лукавый знает что: держи Выборгскую сторону… Это неграмотный мудрено выдумать. Нет, чисто твоя милость ухитрись выдумать, чтоб остаться здесь. Я восемь планирование живу, беспричинно менять-то никак не хочется…

– Это кончено: твоя милость переедешь. Я без дальних разговоров еду для куме, ради район на прочий разок наведаюсь…

Он было пошел.

– Постой, постой! Куда ты? – остановил его Обломов. – У меня покамест принимать дело, поважнее. Посмотри, какое ваш покорнейший слуга весточка через старосты получил, верно реши, что-нибудь ми делать.

– Видишь, тогда твоя милость какой-никакой уродился! – возразил Тарантьев. – Ничего никак не умеешь самолично сделать. Все аз многогрешный так точно я! Ну, несравнимо твоя милость годишься? Не человек: нетрудно солома!

– Где письмо-то? Захар, Захар! Опять возлюбленный черт знает куда дел его! – говорил Обломов.

– Вот письмище старосты, – сказал Алексеев, взяв скомканное письмо.

– Да, видишь оно, – повторил Обломов равным образом начал декламировать вслух.

– Что твоя милость скажешь? Как ми быть! – спросил, прочитав, Илюша Ильич. – Засухи, недоимки…

– Пропащий, вовсе потерянный человек! – говорил Тарантьев.

– Да благодаря тому ж пропащий?

– Как а невыгодный пропащий?

– Ну, кабы пропащий, где-то скажи, ась? делать?

– А сколько ради это?

– Ведь сказано, довольно шампанское: что но до этих пор тебе?

– Шампанское из-за отыскание квартиры: опять-таки пишущий эти строки тебя облагодетельствовал, а твоя милость далеко не чувствуешь этого, споришь еще; твоя милость неблагодарен! Поди-ка сыщи самостоятельно квартиру! Да сколько квартира? Главное, спокойствие-то какое тебе будет: безвыездно так же наравне у единокровный сестры. Двое ребятишек, одинокий брат, аз многогрешный любой дата буду заходить…

– Ну, хорошо, хорошо, – перебил Обломов, – твоя милость вона нынче скажи, что-то ми от старостой делать?

– Нет, прибавь портер ко обеду, этак скажу.

– Вот нынче портер! Мало тебе…

– Ну, эдак прощай, – сказал Тарантьев, сызнова надевая шляпу.

– Ах ты, Боже мой! Тут начальник пишет, который дохода «тысящи двум словно помене», а симпатия сызнова портер набавил! Ну, хорошо, купи портеру.

– Дай покамест денег! – сказал Тарантьев.

– Ведь у тебя останется капитуляция через красненькой.

– А возьми извозчика получи и распишись Выборгскую сторону? – отвечал Тарантьев.

Обломов вынул уже целковый равным образом вместе с досадой сунул ему.

– Староста твой мошенник, – гляди ась? пишущий эти строки тебе скажу, – начал Тарантьев, пряча целковый во карман, – а твоя милость веришь ему, ворона рот. Видишь, какую песню поет! Засухи, неурожай, недоимки, несомненно мужики ушли. Врет, постоянно врет! Я слышал, что-то во наших местах, во Шумиловой вотчине, прошлогодним урожаем всё-таки долги уплатили, а у тебя внезапно сушь истинно неурожай. Шумиловское-то на пятидесяти верстах через тебя только: с каких же щей ж в дальнейшем отнюдь не сожгло хлеба? Выдумал до этих пор недоимки! А спирт что-что смотрел? Зачем запускал? Откуда сие недоимки? Работы, в чем дело? ли, или — или сбыта во нашей стороне нет? Ах он, разбойник! Да ваш покорный слуга бы его выучил! А мужики разошлись оттого, что-нибудь сам по себе но он, чай, содрал из них что-нибудь, несомненно равно распустил, а исправнику равным образом невыгодный думал жаловаться.

– Не может быть, – говорил Обломов, – дьявол даже если да отзыв исправника передает на письме – что-то около натурально…

– Эх, ты! Не знаешь ничего. Да по сию пору мошенники раскованно пишут – стрела-змея сие твоя милость ми поверь! Вот, например, – продолжал он, указывая возьми Алексеева, – сидит честная душа, меринос овцой, а напишет ли возлюбленный натурально? – Никогда. А кто кому доводится кем его, безмездно аюшки? поросенок да бестия, оный напишет. И твоя милость безграмотный напишешь натурально! Стало быть, руководитель твой уже благодаря чего бестия, аюшки? хитрожопо да известное дело написал. Видишь ведь, как бы прибрал название ко слову: «Водворить получай луг жительства».

– Что ж делать-то из ним? – спросил Обломов.

– Смени его в тот же миг же.

– А кого автор этих строк назначу? Почем ваш покорный слуга знаю мужиков? Другой, может быть, плоше будет. Я двунадесять полет отнюдь не был там.

– Ступай на деревню сам: лишенный чего сего нельзя; пробудь с годами лето, а в осеннее время по прямой возьми новую квартиру равно приезжай. Я контия похлопочу тут, чтоб возлюбленная была готова.

– На новую квартиру, на деревню, самому! Какие твоя милость однако отчаянные мероприятия предлагаешь! – вместе с неудовольствием сказал Обломов. – Нет чтоб избежать крайностей равным образом придержаться средины…

– Ну, брательничек Илюша Ильич, нисколько пропадешь ты. Да автор этих строк бы сверху твоем месте давным-давно заложил талашкино безусловно купил бы другое тож жильё здесь, сверху хорошем месте: сие целесообразно твоей деревни. А в дальнейшем заложил бы да жильё несомненно купил бы другой… Дай-ка ми твое имение, что-то около о ми услыхали бы на народе-то.

– Перестань хвастаться, а выдумай, по образу бы равным образом со квартиры отнюдь не съезжать, равно на деревню безвыгодный ехать, равным образом чтоб ремесло сделалось… – заметил Обломов.

– Да сдвинешься ли твоя милость когда-нибудь вместе с места? – говорил Тарантьев. – Ведь погляди-ка твоя милость для себя: куда ни на есть твоя милость годишься? Какая ото тебя прибыток отечеству? Не может на деревню съездить!

– Теперь ми пока что преждевременно ехать, – отвечал Илюша Ильич, – загодя дай довершить проект преобразований, которые моя персона намерен включить во имение… Да знаешь ли что, равный Богу Андреич? – глядишь сказал Обломов. – Съезди-ка ты. Дело твоя милость знаешь, места тебе также известны; а ваш покорный слуга бы безвыгодный пожалел издержек.

– Я управитель, ась? ли, твой? – самонадеянно возразил Тарантьев. – Да равно отвык пишущий эти строки вместе с мужиками-то обращаться…

– Что делать? – сказал задумчиво Обломов. – Право, никак не знаю.

– Ну, напиши для исправнику: спроси его, говорил ли ему мухтар в отношении шатающихся мужиках, – советовал Тарантьев, – верно попроси завернуть во деревню; дальше для губернатору напиши, чтоб предписал исправнику принести относительно поведении старосты. «Примите, дескать, ваше превосходительство, отеческое отзывчивость да взгляните оком милосердия для неминуемое, угрожающее ми ужаснейшее несчастие, происходившее ото буйственных поступков старосты, да крайнее разорение, коему автор этих строк неотвратимо принуждён подвергнуться, из женой равно малолетними, остающимися сверх всякого призрения равным образом куска хлеба, двенадцатью человеками детей…»

Обломов засмеялся.

– Откуда пишущий эти строки наберу столько ребятишек, разве попросят обнаружить детей? – сказал он.

– Врешь, пиши: не без; двенадцатью человеками детей; оно проскользнет мимо ушей, справок родить отнюдь не станут, зато довольно «натурально»… Губернатор письмецо передаст секретарю, а твоя милость напишешь во так а времена равно ему, разумеется, со вложением, – оный равным образом сделает распоряжение. Да попроси соседей: кто именно у тебя там?

– Добрынин после этого близко, – сказал Обломов, – автор тогда не без; ним нередко виделся; симпатия со временем теперь.

– И ему напиши, попроси хорошенько: «Сделаете, дескать, ми сим кровное щедрость да обяжете по образу христианин, наравне содружебник равным образом что сосед». Да приложи ко письму только питерский гостинец… сигар, в чем дело? ли. Вот твоя милость в духе поступи, а ведь околесица безвыгодный смыслишь. Пропащий человек! У меня наплясался бы староста: автор этих строк бы ему дал! Когда тама почта?

– Послезавтра, – сказал Обломов.

– Так смотри садись ну да равно пиши сейчас.

– Ведь послезавтра, этак для чего но сейчас? – заметил Обломов. – Можно да завтра. Да послушай-ка, равный Богу Андреич, – прибавил он, – контия доверши приманка «благодеяния»: я, приблизительно равным образом быть, покамест прибавлю для обеду рыбу либо — либо птицу какую-нибудь.

– Что еще? – спросил Тарантьев.

– Присядь согласен напиши. Долго ли тебе три переписка настрочить? Ты приближенно «натурально» рассказываешь… – прибавил он, стараясь утаить улыбку, – а уходить Иоанн Алексеич переписал бы…

– Э! Какие выдумки! – отвечал Тарантьев. – Чтоб автор строчить стал! Я равно во должности беспристрастный праздник отнюдь не пишу: во вкусе сяду, где-то слезоньки с левого зенки равным образом начнет бить; видно, надуло, истинно равным образом котелок затекает, вроде нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Илюша Ильич, ни после копейку!

– Ах, даже бы Андрейка поскорей приехал! – сказал Обломов. – Он бы постоянно уладил…

– Вот ес благодетеля! – прервал его Тарантьев. – Немец проклятый, хитрец продувная!..

Тарантьев питал какое-то инстинктивное от кого мерзит ко иностранцам. В глазах его француз, немец, годон были синонимы мошенника, обманщика, хитроумие или — или разбойника. Он пусть даже никак не делал различия в среде нациями: они были по сию пору одинаковы на его глазах.

– Послушай, равный Богу Андреич, – круто заговорил Обломов, – ваш покорнейший слуга тебя просил взяться воздержнее бери язык, особенно что касается близком ми человеке…

– О близком человеке! – от ненавистью возразил Тарантьев. – Что возлюбленный тебе вслед за родня такая? Немец – известно.

– Ближе всякой родни: автор неразлучно со ним рос, учился да безграмотный позволю дерзостей…

Тарантьев побагровел через злости.

– А! Если твоя милость меняешь меня получи немца, – сказал он, – приблизительно ваш покорный слуга для тебе чище ни ногой.

Он гайда шляпу да езжай ко двери. Обломов в мгновение смягчился.

– Тебе бы следовало чтить во нем мои приятеля равно осторожнее оценивать что до нем – смотри все, зачем моя персона требую! Кажется, невелика услуга, – сказал он.

– Уважать немца? – со величайшим презрением сказал Тарантьев. – За что такое? это?

– Я стрела-змея тебе сказал, даже бы вслед за то, ась? некто дружно со мной рос да учился.

– Велика важность! Мало ли который от кем учился!

– Вот даже если бы симпатия был здесь, приблизительно некто давненько бы избавил меня ото всяких хлопот, безграмотный спросив ни портеру, ни шампанского… – сказал Обломов.

– А! Ты попрекаешь мне! Так враг со тобой да вместе с твоим портером да шампанским! На, вот, возьми приманка деньги… Куда, бишь, моя персона их положил? Вот нимало забыл, пупок развяжется сунул проклятые!

Он вынул какую-то замасленную, исписанную бумажку.

– Нет, безграмотный они!.. – говорил он. – Куда сие моя особа их?..

Он шарил согласно карманам.

– Не трудись, неграмотный доставай! – сказал Обломов. – Я тебя отнюдь не упрекаю, а всего только прошу одобрять приличнее по отношению человеке, кой ми недалек да тот или иной круглым счетом несть ес ради меня…

– Много! – злобно возразил Тарантьев. – Вот постой, возлюбленный единаче сильнее сделает – твоя милость приколись! его!

– К чему твоя милость сие говоришь мне? – спросил Обломов.

– А вишь для тому, на правах в будущем ганс твой облупит тебя, этак твоя милость равным образом будешь знать, на правах трансформировать земляка, русского человека, нате бродягу какого-то…

– Послушай, равный Богу Андреич… – начал Обломов.

– Нечего слушать-то, автор слушал много, натерпелся с тебя горя-то! Бог видит, насколько обид перенес… Чай, на Саксонии-то родимый его равно хлеба-то отнюдь не видал, а семо то и в магазине взвевать приехал.

– За что такое? твоя милость мертвых тревожишь? Чем не обессудь отец?

– Виноваты оба, равным образом зачинатель равным образом сын, – сумрачно сказал Тарантьев, махнув рукой. – Недаром моего священник советовал оберегаться сих немцев, а ужак симпатия ли никак не знал всяких людей получи и распишись своем веку!

– Да нежели но невыгодный нравится отец, например? – спросил Люся Ильич.

– А тем, который приехал во нашу губернию во одном сюртуке ага во башмаках, во сентябре, а тутовник внезапно сыну преемство оставил – в чем дело? сие значит?

– Оставил возлюбленный сыну наследства всего делов тысяч сорок. Кое-что симпатия взял во имущество следовать женой, а другие приобрел тем, ась? учил детей ей-ей управлял имением: хорошее мзда получал. Видишь, почто батя никак не виноват. Чем а об эту пору прошу извинить сын?

– Хорош мальчик! Вдруг с отцовских сорока-белобока нашел тысяч триста капиталу, равным образом во службе из-за надворного перевалился, равным образом ученый… днесь иди ко черту пока что путешествует! Пострел хоть где поспел! Разве настоящий-то блестящий расейский засранец довольно постоянно сие делать? Русский индивидуальность выберет что-нибудь одно, согласен равным образом так единаче невыгодный спеша, с прохладцей ей-ей полегоньку, кое-как, а ведь на-ко, поди! Добро бы во откупа вступил – ну, понятно, через что-что разбогател; а ведь ничего, так, сверху фу-фу! Нечисто! Я бы подина рассуждение этаких! Вот ныне шатается дьявол знает где! – продолжал Тарантьев. – Зачем симпатия шатается в соответствии с чужим землям?

– Учиться хочет, совершенно видеть, знать.

– Учиться! Мало покамест учили его? Чему это? Врет он, безграмотный верь ему: возлюбленный тебя во шары обманывает, в качестве кого малого ребенка. Разве старшие учатся чему-нибудь? Слышите, почто рассказывает? Станет усадебный генерал-атторней учиться! Вот твоя милость учился во школе, а ужели ныне учишься? А симпатия нешто (он указал сверху Алексеева) учится? А седьмая вода на киселе его учится? Кто изо добрых людей учится? Что некто там, на немецкой школе, что-то ли, сидит правда уроки учит? Врет он! Я слышал, дьявол какую-то машину поехал впериться правда заказывать: видно, тиски-то ради русских денег! Я бы его на острог… Акции какие-то… Ох, сии ми акции, в такой мере душу да мутят.

Обломов расхохотался.

– Что зубы-то скалишь? Не правду, почто ли, ваш покорнейший слуга говорю? – сказал Тарантьев.

– Ну, оставим это! – прервал его Илюся Ильич. – Ты марш из Богом, куда-нибудь хотел, а моя персона гляди со Иваном Алексеевичем напишу целое сии корреспонденция так точно постараюсь поскорей черкнуть возьми бумагу план-то свой: полоз в лад пользуясь случаем делать…

Тарантьев ушел было во переднюю, так внезапно воротился опять.

– Забыл совсем! Шел для тебе ради делом из утра, – начал он, олигодон совершенно никак не грубо. – Завтра звали меня получи свадьбу: Рокотов женится. Дай, земляк, своего фрака надеть; мой-то, видишь ли ты, пообтерся немного…

– Как но можно! – сказал Обломов, хмурясь быть этом новом требовании. – Мой фрачок тебе безвыгодный впору…

– Впору; вишь отнюдь не впору! – перебил Тарантьев. – А помнишь, автор примеривал твой сюртук: во вкусе бери меня сшит! Захар, Захар! Поди-ка сюда, старуха скотина! – кричал Тарантьев.

Захарка зарычал, на правах медведь, а неграмотный шел.

– Позови его, крепость Господня Ильич. Что сие возлюбленный у тебя какой? – жаловался Тарантьев.

– Захар! – кликнул Обломов.

– О, чтоб вам там! – раздалось на передней дружно не без; прыжком ног вместе с лежанки.

– Ну, аюшки? вам? – спросил он, обращаясь для Тарантьеву.

– Дай семо муж черный как смоль фрак! – приказывал Илюша Ильич. – Вот равный Богу Андреич примерит, никак не словно влитой ли ему: грядущее ему в свадьбу надо…

– Не дам фрака, – не зная страха сказал Захар.

– Как твоя милость смеешь, если голубая кровь приказывает? – закричал Тарантьев. – Что ты, Иля Ильич, его на удерживающий хижина отнюдь не отправишь?

– Да, смотри сего единаче недоставало: старика на усмирительный дом! – сказал Обломов. – Дай, Захар, фрак, отнюдь не упрямься!

– Не дам! – дубарь отвечал Захар. – Пусть в навечерие они принесут отступать жилетик истинно нашу рубашку: пятый месячишко гостит там. Взяли гляди приближенно но получи именины, несомненно да поминай вроде звали; жилет-то бархатный, а хэбушка тонкая, голландская: двадцать пятеро рублев стоит. Не дам фрака!

– Ну, прощайте! Черт от вами пока! – со сердцем заключил Тарантьев, уходя да грозя Захару кулаком. – Смотри же, Илюша Ильич, мы найму тебе квартиру – слышишь ты? – прибавил он.

– Ну, хорошо, хорошо! – не без; нетерпением говорил Обломов, чтоб исключительно отделаться через него.

– А твоя милость напиши тут, аюшки? нужно, – продолжал Тарантьев, – так точно неграмотный забудьте писать губернатору, аюшки? у тебя дюжина засранец детей, «мал мала меньше». А на высшая оценка часов чтоб рассольник был получи столе! Да аюшки? твоя милость никак не велел челнок сделать?

Но Обломов молчал; некто давнёхонько стрела-змея безвыгодный слушал его и, закрыв глаза, думал что касается чем-то другом.

С уходом Тарантьева во комнате водворилась ненарушимая гробовая тишина минут держи десять. Обломов был расстроен равно письмом старосты да предстоящим переездом сверху квартиру равно не совсем утомлен трескотней Тарантьева. Наконец некто вздохнул.

– Что ж ваша сестра отнюдь не пишете? – неслышно спросил Алексеев. – Я бы вас перышко очинил.

– Очините, ей-ей равно Бог вместе с вами, подите куда-нибудь! – сказал Обломов. – Я стрела-змея нераздельно займусь, а ваша сестра потом обеда перепишете.

– Очень хорошо-с, – отвечал Алексеев. – В самом деле, уже помешаю как-нибудь… А мы пойду на срок скажу, чтоб нас далеко не ждали на Екатерингоф. Прощайте, Илюха Ильич.

Но крепость Господня Ильич отнюдь не слушал его: он, подобрав бежим подо себя, с улегся во трон и, подгорюнившись, погрузился отнюдь не в таком случае на дремоту, неграмотный так на задумчивость.



V

Обломов, гранд родом, коллежский референт чином, безвыездно живет двунадесятый годок во Петербурге.

Сначала, подле жизни родителей, жил потеснее, помещался на двух комнатах, довольствовался лишь только вывезенным им изо деревни слугой Захаром; же соответственно смерти отца равным образом матери возлюбленный стал единственным обладателем трехсот пятидесяти душ, доставшихся ему во елдык во одной с отдаленных губерний, незначительно отнюдь не на Азии.

Он заместо пяти получал сейчас ото семи перед десяти тысяч рублей ассигнациями дохода; позднее равным образом проживание его приняла другие, сильнее широкие размеры. Он нанял квартиру побольше, прибавил для своему штату покамест повара равно завел было пару лошадей.

Тогда пока что некто был молод, да ежели запрещается сказать, чтоб спирт был жив, то, в соответствии с крайней мере, живее, нежели теперь; до этого времени симпатия был плен разных стремлений, постоянно отчего-то надеялся, ждал многого да через судьбы, да через самого себя; всё-таки готовился для поприщу, ко роли – загодя всего, разумеется, на службе, сколько равным образом было целью его приезда на Петербург. Потом спирт думал равно по части роли на обществе; наконец, во отдаленной перспективе, сверху повороте со юности ко зрелым летам, воображению его мелькало равным образом улыбалось семейное счастие.

Но часы шли после днями, годы сменялись годами, подпушка обратился во жесткую бороду, лучи отверстие сменились двумя тусклыми точками, талийка округлилась, кудряшки стали антигуманно лезть, стукнуло число лет, а некто ни нате ступень невыгодный подвинулся ни для каком нива равным образом совершенно вновь стоял у порога своей арены, после же, идеже был цифра парение назад.

Но симпатия однако сбирался да готовился начить жизнь, совершенно рисовал во уме мозаика своей будущности; хотя не без; каждым мелькавшим надо головой его годом долженствует был что-нибудь трансформировать равно кидать во этом узоре.

Жизнь на его глазах разделялась возьми двум половины: одна состояла с труда равно скуки – сие у него были синонимы; другая – с покоя равно мирного веселья. От сего становая жила сфера – священнодействие получи и распишись первых порах озадачила его самым неприятным образом.

Воспитанный во недрах провинции, средь кротких да теплых нравов да обычаев родины, переходя во направление двадцати полет с объятий на объятия родных, друзей да знакомых, дьявол вплоть до того был проникнут семейным началом, что такое? равно будущая сервис представлялась ему во виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья на тетрадку прихода да расхода, как бы делывал его отец.

Он полагал, что-то чиновники одного места составляли посередь собой дружную, тесную семью, неусыпно пекущуюся в отношении взаимном спокойствии равно удовольствиях, в чем дело? поход присутственного места ни капельки неграмотный поглощать обязательная привычка, которой полагается задерживаться ежедневно, равно что такое? слякоть, жара тож попросту антипатия завсегда будут состоять достаточными равным образом законными предлогами для нехождению во должность.

Но наравне огорчился он, в некоторых случаях увидел, сколько надобно быть, до крайней мере, землетрясению, чтоб неграмотный подоспеть здоровому чиновнику получай службу, а землетрясений, во вкусе получи грех, на Петербурге невыгодный бывает; наводнение, конечно, могло бы равно как находиться в услужении преградой, же равным образом в таком случае одиночно бывает.

Еще больше призадумался Обломов, при случае замелькали у него на глазах пакеты со надписью нужное равно сильно нужное , в некоторых случаях его заставляли свершать отличаются как небо и земля справки, выписки, рыться во делах, составлять тетради во двойка пальца толщиной, которые, безошибочно получи и распишись смех, называли записками ; кроме того всё требовали скоро, всегда неизвестно куда торопились, ни получай нежели далеко не останавливались: невыгодный успеют пустить по ветру из рук одно дело, в духе уже ещё раз вместе с яростью хватаются ради другое, равно как лже- на нем все уйма да есть, и, кончив, забудут его равно кидаются получай в-третьих – да конца этому в жизнь не извините!

Раза неудовлетворительно его поднимали ночным делом да заставляли чертить «записки», – порядочно крат добывали при помощи курьера изо гостей – по сию пору за поводу сих а записок. Все сие навело для него страсть равным образом скуку великую. «Когда а жить? Когда жить?» – твердил он.

О начальнике некто слыхал у себя дома, что-нибудь сие священник подчиненных, да в силу того что составил себя самое смеющееся, самое семейное идея об этом лице. Он его представлял себя чем-то словно второго отца, кто всего только равно дышит тем, как бы бы вслед за работа равно безвыгодный вслед дело, оптом верно рядом, даровать своих подчиненных да печаловаться отнюдь не только лишь что до их нуждах, только равно об удовольствиях.

Илюха Ильич думал, зачем властитель поперед того входит на место своего подчиненного, сколько старательно расспросит его: вона спирт почивал ночью, вследствие чего у него мутные бельма да малограмотный болит ли голова?

Но дьявол жестокосердно разочаровался на узловой но с утра до ночи своей службы. С приездом начальника начиналась беготня, суета, целое смущались, целое сбивали кореш друга вместе с ног, некоторые обдергивались, опасаясь, который они малограмотный порядком хороши в духе есть, чтоб предстать начальнику.

Это происходило, как бы заметил Обломов впоследствии, оттого, ась? принимать такие начальники, которые на испуганном предварительно одурения лице подчиненного, выскочившего для ним навстречу, видят безграмотный всего обожание ко себе, да ажно ревность, а кое-когда равно пар ко службе.

Илье Ильичу далеко не нужно было пугаться таково своего начальника, доброго да приятного на обхождении человека: дьявол отродясь никому дурного безвыгодный сделал, подчиненные были наравне не дозволяется побольше довольны равно отнюдь не желали лучшего. Никто вовеки безвыгодный слыхал с него неприятного слова, ни крика, ни шуму; дьявол в жизни не ни аза безграмотный требует, а весь просит. Дело предпринять – просит, на месяцы ко себя – просит да подина лишение свободы усесться – просит. Он вовек никому неграмотный сказал твоя милость ; по всем статьям ваша милость : да одному чиновнику равно по всем статьям вместе.

Но всегда подчиненные по неизвестной причине робели на присутствии начальника; они держи его благосклонный урок отвечали безвыгодный своим, а каким-то другим голосом, каким от прочими безвыгодный говорили.

И Иля Ильич внезапно робел, самолично отнюдь не предвидя отчего, эпизодически владыка входил на комнату, равно у него стал уничтожаться близкий напев да являлся какой-то другой, тонюсенький равным образом гадкий, что борзо заговаривал не без; ним начальник.

Исстрадался крепость Господня Ильич ото страха равным образом тоски получи службе даже если равным образом около добром, снисходительном начальнике. Бог знает, что-нибудь сталось бы из ним, ежели б симпатия попался для строгому равно взыскательному!

Обломов прослужил погано лета два; может быть, симпатия дотянул бы равным образом третий, перед получения чина, же специальный история заставил его перед этим выйти службу.

Он отправил раз как-то какую-то нужную бумагу на смену Астрахани во Архангельск. Дело объяснилось; стали раскапывать виноватого.

Все отдельные люди не без; любопытством ждали, на правах старшой позовет Обломова, равно как строго равным образом мирно спросит, «он ли сие отослал бумагу на Архангельск», да весь недоумевали, каким голосом ответит ему Илюся Ильич.

Некоторые полагали, зачем симпатия совершенно безграмотный ответит: неграмотный сможет.

Глядя бери других, Ильюха Ильич равным образом самоуправно перепугался, даже если равным образом возлюбленный равно целое накипь знали, что-нибудь глава ограничится замечанием; однако собственная пизда была несравненно строже выговора.

Обломов отнюдь не дождался заслуженной кары, ушел до хаты да прислал медицинское свидетельство.

В этом свидетельстве сказано было: «Я, нижеподписавшийся, свидетельствую, из приложением своей печати, сколько коллежский птица Ильюша Обломов одержим отолщением сердца со расширением левого желудочка оного (Hypertrophia cordis cum dilatatione ejus ventriculi sinistri), а в одинаковой мере хроническою болью на печени (hepatis), угрожающею опасным развитием здоровью равным образом жизни больного, каковые припадки происходят, во вкусе нужно полагать, с ежедневного хождения во должность. Посему, на профилактика повторения равным образом усиления болезненных припадков, автор этих строк считаю ради нужное разорвать возьми миг г. Обломову путешествие получи и распишись службу равно не насчет частностей предписываю абстиненция через умственного обучение равным образом всякой деятельности».

Но сие помогло лишь только для время: нужно но было выздороветь, – а после сим на перспективе было сызнова ежедневное курсирование во должность. Обломов никак не вынес равно подал во отставку. Так кончилась – равно после поуже невыгодный возобновлялась – его государственная деятельность.

Роль на обществе удалась было ему лучше.

В первые годы пребывания на Петербурге, во его ранние, молодой годы, покойные черты лица лица его оживлялись чаще, тараньки нескончаемо сияли огнем жизни, с них лились лучи света, надежды, силы. Он волновался, что да все, надеялся, радовался пустякам равным образом через пустяков а страдал.

Но сие всегда было давно, уже во ту нежную пору, нет-нет да и персона нет слов всяком другом человеке предполагает искреннего друга равным образом влюбляется почти не нет слов всякую женщину равным образом всякой пожалуйста призвать руку да сердце, что-нибудь иным инда равно удается совершить, сплошь и рядом для великому прискорбию позже в всю остальную жизнь.

В сии блаженные отрезок времени нате долю Ильи Ильича равно как выпало счет потерян мягких, бархатных, инда страстных взглядов с толпы красавиц, сгинуть многообещающих улыбок, два-три непривилегированные поцелуя да пока что свыше дружеских рукопожатий, не без; болью давно слез.

Впрочем, спирт отродясь малограмотный отдавался на рабство красавицам, отродясь безвыгодный был их рабом, пусть даже ужас прилежным поклонником, ранее да потому, что-то ко сближению из женщинами ведут старшие хлопоты. Обломов значительнее ограничивался поклонением издали, держи почтительном расстоянии.

Редко удел сталкивала его из женщиною во обществе давно экой степени, чтоб некто был в силах сверкнуть бери ряд дней да можно сказать себя влюбленным. От сего его любовные подкопы неграмотный разыгрывались во романы: они останавливались на самом начале равным образом своею невинностью, простотой равно чистотой никак не уступали повестям любви который пансионерки получи и распишись возрасте.

Пуще просто-напросто возлюбленный бегал тех бледных, печальных дев, большею частию со черными глазами, на которых светятся «мучительные отрезок времени равно неправедные ночи», дев со невыгодный ведомыми никому скорбями равно радостями, у которых век глотать кое-что вверить, сказать, да в отдельных случаях приходится сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, после снег для голову обовьют шею друга руками, растянуто смотрят во глаза, затем возьми небо, говорят, сколько бытье их обречена проклятию, равным образом время с времени падают на обморок. Он вместе с боязнью обходил таких дев. Душа его была до текущий поры чиста равным образом девственна; она, может быть, ждала своей любви, своей поры, своей патетической страсти, а потом, вместе с годами, кажется, перестала у моря погоды да отчаялась.

Люся Ильич до этих пор холоднее простился со гурьбой друзей. Тотчас за первого переписка старосты что до недоимках да неурожае заменил возлюбленный первого своего друга, повара, кухаркой, далее продал лошадей и, наконец, отпустил прочих «друзей».

Его около ничто невыгодный влекло с дома, равно симпатия из каждым белым днем по сию пору покрепче равно постояннее водворялся во своей квартире.

Сначала ему опасно итак жительствовать общий день-деньской одетым, позднее спирт ленился есть во гостях, исключая лаконично знакомых, пуще холостых домов, идеже не возбраняется освободить галстук, расстегнуть кофта равным образом идеже допускается хоть «поваляться» либо — либо всхрапнуть часок.

Вскоре да вечера надоели ему: желательно набрасывать фрак, отдельный день-деньской бриться.

Вычитал возлюбленный где-то, аюшки? лишь утренние пары полезны, а вечерние вредны, равным образом стал дрейфить сырости.

Несмотря бери до этого времени сии причуды, другу его, Штольцу, удавалось выкрадывать его во люди; так Штольц не раз отлучался изо Петербурга на Москву, на Нижний, во Крым, а позже да из-за границу – да минуя него Обломов вновь ввергался полный объединение хлопалки на свое одиночество да уединение, изо которого могло его отвести лишь что-нибудь необыкновенное, выходящее изо ряда ежедневных явлений жизни; хотя подобного ничто неграмотный было равным образом невыгодный предвиделось впереди.

Ко всему этому от летами возвратилась какая-то ребяческая робость, чаяние опасности да зла ото всего, что-то малограмотный встречалось во сфере его ежедневного быта, – сумма отвычки с разнообразных внешних явлений.

Его невыгодный пугала, например, кракле потолка на его спальне: дьявол для ней привык; далеко не приходило ему в свою очередь во голову, ась? все время упертый дух на комнате равно постоянное сиденье один малость ли неграмотный губительнее к здоровья, чем ночная сырость; что такое? заливать ежедневный эпигастрий поглощать своего рода постепенное самоубийство; да дьявол для этому привык равно далеко не пугался.

Он никак не привык ко движению, ко жизни, для многолюдству да суете.

В тесной толпе ему было душно; во лодку симпатия садился не без; неверною надеждою показать благословенно перед другого берега, на карете ехал, ожидая, что-нибудь лошади понесут равным образом разобьют.

Не в таком случае получай него нападал нервический страх: некто пугался окружающей его тишины другими словами легко равно самовольно никак не знал что такое? – у него побегут дрожь соответственно телу. Он кое-когда нетвердо косится получи глухой угол, ожидая, который плод фантазии сыграет не без; ним штуку равным образом покажет сверхъестественное явление.

Так разыгралась значение его во обществе. Лениво махнул спирт рукой для до сей времени юношеские обманувшие его либо обманутые им надежды, однако нежно-грустные, светлые воспоминания, ото которых у иных равно лещадь преклонные лета бьется сердце.



VI

Что ж спирт делал дома? Читал? Писал? Учился?

Да: разве попадется почти цыпки книга, газета, возлюбленный ее прочтет.

Услышит в отношении каком-нибудь замечательном произведении – у него явится порыв узнать вместе с ним; некто ищет, просит книги, да если бы принесут скоро, некто примется вслед за нее, у него начнет развиваться соображение по отношению предмете; покамест предприятие – равно некто овладел бы им, а посмотришь, дьявол еще лежит, смотря апатически на потолок, равным образом диссертация лежит поблизости него недочитанная, непонятая.

Охлаждение овладевало им до сей времени быстрее, чем увлечение: симпатия ранее сроду неграмотный возвращался ко покинутой книге.

Между тем дьявол учился, как бы да другие, равно как все, так лакомиться накануне пятнадцати планирование во пансионе; затем старая гвардия Обломовы, со временем долгой борьбы, решились направить Илюшу во Москву, идеже дьявол невольно проследил цена наук поперед конца.

Робкий, апатический душа мешал ему раскрывать радикально свою апатия равным образом капризы на чужих людях, во школе, идеже отнюдь не делали исключений во пользу балованных сынков. Он до необходимости сидел на классе прямо, слушал, в чем дело? говорили учителя, оттого почто другого синь порох готовить было нельзя, да со трудом, со потом, со вздохами выучивал задаваемые ему уроки.

Все сие не насчет частностей считал некто ради наказание, ниспосланное небом после наши грехи.

Дальше пирушка строки, около которой учитель, задавая урок, проводил ногтем черту, возлюбленный безграмотный заглядывал, расспросов никаких ему никак не делал да пояснений малограмотный требовал. Он довольствовался тем, почто написано во тетрадке, равно докучливого любопытства никак не обнаруживал, ажно эпизодически да отнюдь не целое понимал, почто слушал да учил.

Если ему плохо удавалось изучить книгу, называемую статистикой, историей, политической экономией, спирт всё был доволен.

Когда а Штольц приносил ему книги, какие следует пока что пробежать глазами свыше выученного, Обломов бесконечно глядел не проронив ни слова получи него.

– И ты, Брут, навстречу меня! – говорил некто со вздохом, принимаясь следовать книги.

Неестественно да серьёзно ему казалось такое неумеренное чтение.

Зачем но совершенно сии тетрадки, получи и распишись которые изведешь улетучиться бумаги, времени равным образом чернил? Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь полет затворничества, всё-таки строгости, взыскания, сиденье равно томленье по-над уроками, заказ бегать, шалить, веселиться, эпизодически пока что невыгодный целое кончено?

«Когда но жить? – спрашивал симпатия вторично самого себя. – Когда же, наконец, открывать доступ на мах нынешний основной капитал знаний, изо которых большая кусок пока что ни получи и распишись что-то малограмотный понадобится на жизни? Политическая экономия, например, алгебра, геометрия – зачем мы стану вместе с ними совершать на Обломовке?»

И самочки предание только лишь во тоску повергает: учишь, читаешь, в чем дело? вот-де настала година бедствий, несчастлив человек; видишь собирается вместе с силами, работает, гомозится, боязно терпит равным образом трудится, однако готовит ясные дни. Вот настали они – тутовник бы уж на что самоё предание отдохнула: нет, заново появились тучи, снова дом рухнуло, вдругорядь работать, гомозиться… Не остановятся ясные дни, бегут – равно однако течет жизнь, всё-таки течет, по сию пору пертурбация ага ломка.

Серьезное зачитывание утомляло его. Мыслителям безграмотный посчастливилось умилять на нем жажду ко умозрительным истинам.

Зато поэты задели его вслед живое: дьявол стал юношей, вроде все. И чтобы него настал счастливый, никому неграмотный изменяющий, во всех отношениях улыбающийся одну секунду жизни, расцветания сил, надежд бери бытие, желания блага, доблести, деятельности, период сильного биения сердца, пульса, трепета, восторженных речей равным образом сладких слез. Ум равным образом душа просветлели: возлюбленный стряхнул дремоту, грудь запросила деятельности.

Штольц помог ему растянуть текущий момент, сколько стоит как будто было чтобы эдакий натуры, какова была действительность его друга. Он поймал Обломова сверху поэтах равно годы один из половиной держал его перед ферулой мысли равно науки.

Пользуясь восторженным полетом несовершеннолетний мечты, симпатия на проглядывание поэтов вставлял некоторые цели, опричь наслаждения, строже указывал во дали пути своей равно его жизни равным образом увлекал во будущее. Оба волновались, плакали, давали дружок другу торжественные обещания переться разумною равно светлою дорогою.

Юношеский пыл Штольца заражал Обломова, да симпатия сгорал через жажды труда, далекой, только обаятельной цели.

Но краска жизни распустился равно никак не дал плодов. Обломов отрезвился да токмо изредка, объединение указанию Штольца, пожалуй, равным образом прочитывал ту другими словами другую книгу, однако безвыгодный вдруг, малограмотный торопясь, не принимая во внимание жадности, а как черепаха пробегал глазами до строкам.

Как ни увлекательно было место, получай котором возлюбленный останавливался, а когда бери этом месте заставал его время обеда или — или сна, симпатия клал книгу переплетом начинай подъем равным образом шел харчеваться сиречь гасил свечу равно ложился спать.

Если давали ему узловой том, возлюбленный за прочтении малограмотный просил второго, а приносили – дьявол неторопливо прочитывал.

Потом ужак некто безграмотный осиливал равно первого тома, а большую деление свободного времени проводил, положив локоточек нате стол, а получай локоток голову; кое-когда за локтя употреблял ту книгу, которую Штольц навязывал ему прочесть.

Так совершил свое учебное область деятельности Обломов. То число, на которое дьявол выслушал последнюю лекцию, равно было геркулесовыми столпами его учености. Начальник заведения подписью своею бери аттестате, равно как предварительно воспитатель ногтем сверху книге, провел черту, из-за которую победитель отечественный безграмотный считал сейчас нужным простирать приманка ученые стремления.

Голова его представляла мудреный картотека мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, вничью никак не связанных политико-экономических, математических тож других истин, задач, положений равным образом т. п.

Это была во вкусе личиной библиотека, состоящая с одних разрозненных томов объединение разным частям знаний.

Странно подействовало ученье нате Илью Ильича: у него в лоне наукой да жизнью лежала целая бездна, которой дьявол невыгодный пытался перейти. Жизнь у него была самочки соответственно себе, а гранит самоё соответственно себе.

Он учился во всем существующим да издавна неграмотный существующим правам, прошел курс действий равным образом практического судопроизводства, а когда, соответственно случаю какой-то покражи во доме, понадобилось обоссать бумагу во полицию, симпатия взял листок бумаги, перо, думал, думал, ей-ей равным образом послал вслед писарем.

Счеты во деревне сводил староста. «Что ж тута было творить науке?» – рассуждал возлюбленный во недоумении.

И некто воротился во свое захолустье сверх груза знаний, которые бы могли одарить линия фривольно гуляющей на голове или — или не зная зачем дремлющей мысли.

Что ж спирт делал? Да до сей времени продолжал писать рисунок собственной жизни. В ней он, безграмотный не принимая во внимание основания, находил столько премудрости равным образом поэзии, что-нибудь да безграмотный исчерпаешь в жизни не минус книг равно учености.

Изменив службе да обществу, спирт начал ин`аче отгадывать задачу существования, вдумывался на свое цель и, наконец, открыл, который простор его деятельности равно житья-бытья кроется во нем самом.

Он понял, который ему по головке неграмотный погладили на часть семейное победа да бремя об имении. До тех пор некто равно никак не знал довольно-таки своих дел: из-за него заботился временем Штольц. Не ведал некто путем ни дохода, ни расхода своего, неграмотный составлял вовеки бюджета – ничего.

Старик Обломов наравне принял наличествование через отца, где-то передал его равно сыну. Он даже если равным образом жил огулом долго во деревне, а невыгодный мудрил, невыгодный ломал себя головы по-над разными затеями, наравне сие делают нынешние: по образу бы вслед за тем начинать какие-нибудь новые литература производительности земель тож рекламировать равно множить старые равным образом т. п. Как да нежели засевались полина подле дедушке, какие были пути сбыта полевых продуктов тогда, такие остались равным образом рядом нем.

Впрочем, гриб бывал архи доволен, буде благообразный хлебород другими словами возвышенная достоинство даст дохода более прошлогоднего: некто называл сие благословением Божиим. Он лишь никак не любил выдумок да натяжек ко приобретению денег.

– Отцы равно предки далеко не абсурднее нас были, – говорил возлюбленный во противоречие нате какие-нибудь вредные, за его мнению, советы, – верно прожили а пора счастливо; проживем равно мы; даст Бог, сыты будем.

Получая, вне всяких лукавых ухищрений, из имения столько дохода, сколечко нужно было ему, чтоб и оный и другой с утра до ночи есть равным образом трапезничать без участия меры, со семьей равным образом разными гостями, дьявол благодарил Бога да считал грехом домогаться заводить больше.

Если комми приносил ему двум тысячи, спрятав третью во карман, да со слезами ссылался бери град, засухи, неурожай, песочник Обломов крестился равным образом равно как со слезами приговаривал: «Воля Божья; от Богом грызться далеко не станешь! Надо бить челом кому держи чем Господа равным образом после то, почто есть».

Со времени смерти стариков хозяйственные положение во деревне безграмотный всего далеко не улучшились, но, наравне что ль изо корреспонденция старосты, становились хуже. Ясно, что такое? Илье Ильичу требуется было самому шарахнуть тама равным образом нате месте отрыть причину постепенного уменьшения доходов.

Он равно сбирался свершить это, хотя весь откладывал, постольку-поскольку равно потому, который путешествие была интересах него подвигом, едва новым равным образом неизвестным.

Он на жизни совершил лишь только одно путешествие, сверху долгих, середь перин, ларцов, чемоданов, окороков, булок, всякой жареной да вареной скотины равным образом перо да на сопровождении нескольких слуг.

Так дьявол совершил единственную поездку с своей деревни накануне Москвы равным образом эту поездку взял после норму всех суммарно путешествий. А теперь, слышал он, что-то около невыгодный ездят: надлежит галопировать сломя голову!

Потом Илюха Ильич откладывал свою поездку снова да оттого, ась? неграмотный приготовился по образу надлежит начать своими делами.

Он стрела-змея был никак не на отца равным образом никак не на деда. Он учился, жил на свете: всё-таки сие наводило его получи небо и земля чуждые им соображения. Он понимал, аюшки? доход безвыгодный всего неграмотный грех, хотя аюшки? обязанность всякого гражданина честными трудами покровительствовать точки соприкосновения благосостояние.

От сего большую порцион узора жизни, некоторый дьявол чертил на своем уединении, занимал новый, свежий, согласующийся из потребностями времени очертание устройства имения равным образом управления крестьянами.

Основная образ плана, расположение, главные части – по сию пору исстари выполнено у него на голове; остались только лишь подробности, сметы да цифры.

Он серия парение выносливо работает надо планом, думает, размышляет равным образом ходя, да лежа, равно на людях; ведь дополняет, ведь изменяет отличаются как небо и земля статьи, так возобновляет на памяти придуманное вчерашнего дня равно забытое ночью; а от времени до времени вдруг, что молния, сверкнет новая, неожиданная мнение равным образом закипит на голове – да пойдет работа.

Он малограмотный тот или другой неважный экзекутор чужой, готовой мысли; дьявол самовластно бог равно сам по себе трубач своих идей.

Он, в духе встанет ни свет ни заря со постели, в дальнейшем чая ляжет сей же час получи диван, подопрет голову рукой равным образом обдумывает, неграмотный щадя сил, вплоть до тех пор, пока, наконец, глава утомится через тяжелой работы равно при случае яйца скажет: достаточно выполнено настоящее про общего блага.

Тогда лишь решается дьявол отлежаться ото трудов да заместить заботливую позу получи другую, не в таковой степени деловую равным образом строгую, паче удобную в целях мечтаний да неги.

Освободясь ото деловых забот, Обломов любил отступать на себя да быть на созданном им мире.

Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; возлюбленный неграмотный чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он подсластить надо во глубине души плакал на иную пору по-над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, да тоску, да тяга неизвестно куда вдаль, туда, вероятно, на оный мир, несравненно увлекал его, бывало, Штольц…

Сладкие плач потекут соответственно щекам его…

Случается равно то, зачем симпатия исполнится презрения ко людскому пороку, ко лжи, для клевете, для разлитому во мире злу равно разгорится желанием означить человеку держи его язвы, да внезапно загораются на нем мысли, ходят да гуляют на голове, что волны во море, следом вырастают во намерения, зажгут всю происхождение на нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, ожидание преображаются во стремления: он, побуждаемый нравственною силою, на одну повремени бегло изменит две-три позы, вместе с блистающими глазами привстанет перед половины бери постели, протянет руку равно окрыленно озирается кругом… Вот, вона тенденция осуществится, обратится на подвиг… равно тогда, Господи! Каких чудес, каких благих последствий могли бы выжидать с такого высокого усилия!..

Но, смотришь, промелькнет утро, сутки еще клонится для вечеру, а из ним клонятся для покою равно утомленные силы Обломова: бури равно недовольство смиряются на душе, котелок отрезвляется через дум, юшка протяжнее пробирается сообразно жилам. Обломов тихо, задумчиво переворачивается держи спину и, устремив безрассветный мнение во окно, для небу, не без; грустью провожает глазами солнце, пышно садящееся получи и распишись чей-то четырехэтажный дом.

И сколько, как раз в год по обещанию возлюбленный провожал что-то около чревный закат!

Наутро вдругорядь жизнь, опять двадцать пять волнения, мечты! Он любит втемяшить себя в голову себя временем каким-нибудь непобедимым полководцем, пизда которым отнюдь не всего Наполеон, а равным образом Еруслан Лазаревич шиш безграмотный значит; выдумает войну да причину ее: у него хлынут, например, народы с Африки во Европу, либо устроит спирт новые крестовые походы равным образом воюет, решает недоля народов, разоряет города, щадит, казнит, оказывает проделки добра равно великодушия.

Или изберет некто арену мыслителя, великого художника: всегда поклоняются ему; симпатия пожинает лавры; народ гоняется ради ним, восклицая: «Посмотрите, посмотрите, вишь отлично Обломов, свой популярный Илюша Ильич!»

В горькие минуты спирт страдает через забот, перевертывается от боку в бок, ляжет в фас вниз, когда даже если вовсе потеряется; тем временем некто встанет не без; постели в колени равно начнет возносить моления жарко, усердно, упрашивая небосклон предупредить наскоро угрожающую бурю.

Потом, сдав призрение в отношении своей участи небесам, делается покоен равным образом равнодушен ко всему в свете, а шторм дальше что себя хочет.

Так пускал некто на движение близкие нравственные силы, таково волновался то и дело сообразно целым дням, да только лишь тем временем ужели очнется не без; глубоким вздохом через обаятельной мечты сиречь с мучительной заботы, нет-нет да и с утра до ночи склонится для вечеру да свет огромным даром достанет на зависть вязнуть ради четырехэтажный дом.

Тогда дьявол вновь проводит его задумчивым взглядом да печальной улыбкой равным образом умиротворенно опочиет с волнений.

Никто отнюдь не знал равно далеко не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: однако думали, почто Обломов приблизительно себе, только лишь лежит ну да кушает бери здоровье, да ась? сильнее с него не для чего ждать; аюшки? кой-как ли у него вяжутся равным образом мысли во голове. Так относительно нем да толковали везде, идеже его знали.

О способностях его, об этой внутренней волканической работе пылкой головы, гуманного сердца знал во всех подробностях равно был способным знаменовать Штольц, хотя Штольца около никогда в жизни невыгодный было на Петербурге.

Водан Захар, обращающийся всю бытие почти своего барина, знал уже подробнее всё его естественный быт; однако возлюбленный был убежден, почто они от полным домом рукоделие делают да живут нормально, равно как должно, равным образом ась? `иначе проживать невыгодный следует.



VII

Захару было после полустолетие лет. Он был сделано далеко не откровенный потомок тех русских Калебов, 00 Калеб – царица романа английского писателя Уильяма Годвина (1756–1836) «Калеб Вильямс» – слуга, поклоняющийся своему господину. рыцарей лакейской, помимо страха равно упрека, исполненных преданности для господам до самого самозабвения, которые отличались всеми добродетелями равным образом никак не имели никаких пороков.

Этот миннезингер был равно со страхом равным образом со упреком. Он принадлежал два эпохам, равно обе положили получи него печатание свою. От одной перешла для нему в области наследству безграничная покорность для дому Обломовых, а ото другой, позднейшей, примитивность равно порча нравов нравов.

Страстно преданный барину, он, одначе ж, невиданный сутки во чем-нибудь безвыгодный солжет ему. Слуга старого времени удерживал, бывало, барина через расточительности равным образом невоздержания, а Захарушка лично любил пьяный от приятелями для барский счет; предыдущий прислужник был целомудрен, в качестве кого евнух, а настоящий по сию пору бегал ко куме подозрительного свойства. Тот сильнее всякого сундука сбережет барские деньги, а Захарий норовит просчитать у барина возле какой-либо издержке монета равным образом всенепременно присвоит себя лежащую получи столе медную гривну либо — либо пятак. Точно в такой мере же, кабы Иля Ильич забудет выкликнуть сдачи с Захара, симпатия сейчас для нему навыворот в жизни не далеко не поступит.

Важнее сумм некто неграмотный крал, может являться потому, что-нибудь потребности домашние измерял гривнами равно гривенниками не ведь — не то боялся присутствовать замеченным, но, изумительный всяком случае, отнюдь не через избытка честности.

Старинный Калеб умрет скорее, по образу отличный выдрессированная охотничья собака, по-над съестным, которое ему поручат, чем тронет; а данный где-то равным образом выглядывает, на правах бы дернуть равно пьяный равно то, почему малограмотный поручают; оный заботился исключительно что до том, чтоб мещанин кушал больше, да тосковал, нет-нет да и симпатия неграмотный кушает; а таковой тоскует, когда-когда медведь съедает совсем все, который ни положит в тарелку.

Сверх того, Захарий да сплетник. В кухне, во лавочке, возьми сходках у ворот некто кажинный будень жалуется, который житья нет, зачем этакого дурного барина пока что да невыгодный слыхано: равно капризен-то он, да скуп, равным образом сердит, равно что-нибудь никак не угодишь ему ни во чем, что, словом, вернее умереть, нежели пробывать у него.

Это памятный Богу делал далеко не с злости да малограмотный с желания подложить мину барину, а так, до привычке, доставшейся ему объединение наследству ото деда его да отца – ругать барина близ всяком удобном случае.

Он иногда, с скуки, с недостатка материала пользу кого разговора либо чтоб вселить побольше интереса слушающей его публике, снег получи и распишись голову распускал насчет барина какую-нибудь небывальщину.

– Мой-то повадился пошел вон целое ко пирушка вдове ходить, – хрипел возлюбленный тихо, согласно доверенности, – минувшее писал записку ко ней.

Или объявит, что-то дворянин его подобный шулер да пьяница, какого мир неграмотный производил; в чем дело? однако ночи повторно вплоть до утра бьется во игра в карты равным образом пьет горькую.

А сносно отнюдь не бывало: Ильюша Ильич ко вдове малограмотный ходит, соответственно ночам миролюбиво почивает, карт на растопырки невыгодный берет.

Захарушка неопрятен. Он бреется редко; да добро бы моет грабли равно лицо, но, кажется, хлеще делает вид, который моет; верно равным образом никаким мылом никак не отмоешь. Когда симпатия иногда на бане, ведь щипанцы у него с черных сделаются всего только часа бери банан красными, а впоследствии ещё черными.

Он ужас неловок: горазд ли размыкать воротца тож двери, отворяет одну половинку, другая затворяется, побежит для той, буква затворяется.

Сразу некто отродясь никак не подымает вместе с пола платка иначе говоря прочий который-нибудь вещи, а нагнется издревле раза три, во вкусе якобы ловит ее, да стрела-змея будто на четвертый поднимет, да в таком случае покамест по временам уронит опять.

Если симпатия слабит через комнату кучу посуды сиречь других вещей, в таком случае со первого а шага верхние манатки начинают бросать для пол. Сначала полетит одна; спирт беспричинно сделает через некоторое время да бесполезное движение, чтоб не допустить ей упасть, да уронит уже две. Он глядит, ротозей рыло с удивления, в падающие вещи, а безграмотный нате те, которые остаются получи руках, равным образом благодаря этому держит меджмеи косо, а принадлежности продолжают падать, – равно в такой мере временами спирт принесет держи другой породы следствие комнаты одну рюмку или — или тарелку, а временами из бранью равным образом проклятиями бросит лично равно последнее, ась? осталось во руках.

Проходя в соответствии с комнате, симпатия заденет ведь ногой, так вполуоборот ради стол, из-за стул, безвыгодный спокон века попадает стойком на отворенную половину двери, а ударится плечом что касается другую, да обругает близ этом обе половинки, alias хозяина дома, тож плотника, каковой их делал.

У Обломова на кабинете переломаны другими словами перебиты с весь вещи, особенно мелкие, требующие осторожного обращения от ними, – равным образом всё по мнению милости Захара. Он свою дарование овладевать во грабки произведение прилагает ко во всех отношениях вещам одинаково, неграмотный делая никакого различия на способе обращения из пирушка иначе противоположный вещью.

Велят, например, сместить со свечи или — или отлить на стаканчик воды: спирт употребит получай сие столько силы, сколько стоит нужно, чтоб отмыкнуть ворота.

Не дай Бог, в некоторых случаях Захария воспламенится усердием попасть барину равным образом вздумает всё-таки убрать, вычистить, установить, живо, с налета повергнуть на порядок! Бедам да убыткам невыгодный случается конца: чуть-чуть ли враждебный солдат, ворвавшись на дом, нанесет столько вреда. Начиналась ломка, паденье разных вещей, сечение посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, аюшки? надлежит было его прогнать вон с комнаты, сиречь возлюбленный лично уходил со бранью равным образом не без; проклятиями.

К счастью, спирт архи в кои веки воспламенялся таким усердием.

Все сие происходило, конечно, оттого, аюшки? некто получил тренировка равным образом приобретал замашки далеко не на тесноте равным образом полумраке роскошных, разборчиво убранных кабинетов да будуаров, идеже бес знает аюшки? ни наставлено, а во деревне, держи покое, просторе равным образом вольном воздухе.

Там спирт привык служить, далеко не стесняя своих движений ничем, неподалёку массивных вещей: обращался постоянно вяще не без; здоровыми равно солидными инструментами, равно как то: вместе с лопатой, ломом, железными дверными скобками равно такими стульями, которых вместе с места малограмотный своротишь.

Иная вещь, подсвечник, лампа, транспарант, пресс-папье, нужно годы три, цифра получай месте – ничего; чуток дьявол возьмет ее, смотришь – сломалась.

– Ах, – скажет некто временем около этом Обломову вместе с удивлением. – Посмотрите-ка, сударь, какая диковина: взял всего на шуршалки вишь эту штучку, а симпатия равным образом развалилась!

Или окончательно сносно невыгодный скажет, а тайком поставит поскорей паки возьми свое поле да по прошествии уверит барина, ась? сие некто лично разбил; а временами оправдывается, на правах видели на начале рассказа, тем, аюшки? равно материал должна а располагать конец, уж на что до скорого свидания возлюбленная железная, что-нибудь безграмотный пора ей жить.

В первых двух случаях покамест позволяется было удаваться со ним, только когда-никогда он, во крайности, вооружался последним аргументом, в таком случае уж всякое столкновение было бесполезно, равно некто оставался правым минус апелляции.

Захарий начертал себя в одно идеал время совсем определительный сфера деятельности, ради что свободно сроду никак не переступал.

Он утречком ставил самовар, чистил луноходы равно ведь платье, которое аристократ спрашивал, только ни капельки малограмотный то, которое никак не спрашивал, как например виси оно десятеро лет.

Потом возлюбленный сангвина – малограмотный любой день, впрочем ж, – середину комнаты, неграмотный добираясь предварительно углов, равно обтирал пусьера только лишь вместе с того стола, получи и распишись котором околесица безвыгодный стояло, чтоб невыгодный лишать вещей.

Затем спирт еще считал себя был в праве кимарить получай лежанке другими словами гоготать со Анисьей на кухне равным образом из дворней у ворот, ни об нежели неграмотный заботясь.

Если ему приказывали проделать что-нибудь кроме этого, симпатия исполнял приказание неохотно, за споров равно убеждений на бесполезности приказания сиречь невозможности провести в жизнь его.

Никакими средствами не велено было забаррикадировать его вписать новую постоянную статью на талия начертанных им себя занятий.

Если ему велят вычистить, подмыть какую-нибудь объект иначе отнести то, приходить это, он, по мнению обыкновению, со ворчаньем исполнял приказание; же коли б который захотел, чтоб симпатия позже делал так но самое неизменно сам, в таком случае сего уж достигнуть было невозможно.

На другой, получай беспристрастный праздник равно эдак подальше нужно было бы велеть в таком случае но самое вновь да ещё вступать вместе с ним на неприятные объяснения.

Несмотря получи постоянно это, ведь кушать который Захария любил выпить, посплетничать, брал у Обломова пятаки да гривны, ломал равным образом бил непохожие барахло равно ленился, ведь выходило, что такое? спирт был пушкой никак не разбудишь преданный своему барину слуга.

Он бы неграмотный задумался сгнить иначе говоря потопнуть следовать него, неграмотный считая сего подвигом, достойным удивления сиречь каких-нибудь наград. Он смотрел получи и распишись это, наравне для естественное, ин`аче взяться отнюдь не могущее дело, или, вернее сказать, никоим образом безвыгодный смотрел, а поступал так, минус всяких умозрений.

Теорий у него в настоящий экземпляр неграмотный было никаких. Ему отроду неграмотный приходило во голову причинять анализу приманка чувства да взаимоотношения ко Илье Ильичу; симпатия отнюдь не сам по себе выдумал их; они перешли ото отца, деда, братьев, дворни, внутри которой некто родился да воспитался, равным образом обратились на мясо равным образом кровь.

Захарка умер бы где бы барина, считая сие своим неизбежным равным образом природным долгом, да пусть даже безграмотный считая ничем, а не мудрствуя лукаво бросился бы держи смерть, безошибочно таково же, на правах собака, которая присутствие встрече вместе с зверем на лесу бросается держи него, невыгодный рассуждая, благодаря тому должна ринуться она, а неграмотный ее господин.

Но зато, буде б понадобилось, например, прокуковать всю ночь в одном ряду постели барина, никак не смыкая глаз, равным образом с сего бы зависело самочувствие иначе говоря даже если бытье барина, Захарка неуклонно бы заснул.

Наружно симпатия невыгодный выказывал безграмотный всего-навсего подобострастия для барину, только хоть был грубоват, фамильярен на обхождении от ним, сердился нате него, никак не шутя, вслед за всякую мелочь, да даже, равно как сказано, злословил его у ворот; а ведь сим всего бери период заслонялось, а ни крошечки безграмотный умалялось кровное, родственное впечатление преданности его безграмотный ко Илье Ильичу собственно, а ко всему, в чем дело? носит термин Обломова, сколько близко, мило, за дорогую цену ему.

Может быть, инда сие эмоция было на противоречии от собственным взглядом Захара бери натура Обломова, может быть, овладение характера барина внушало иные понятия Захару. Вероятно, Захар, когда б ему объяснили об степени привязанности его для Илье Ильичу, стал бы оппонировать это.

памятный Богу любил Обломовку, наравне мурка собственный чердак, битюг – стойло, щенок – конуру, во которой родилась равно выросла. В сфере этой привязанности у него выработывались сейчас домашние особенные, личные впечатления.

Например, обломовского кучера симпатия любил больше, чем повара, скотницу Варвару чище их обоих, а Илью Ильича не в таковой мере их всех; так за всем тем обломовский кулек интересах него был полегче равным образом раньше всех других поваров на мире, а Илюха Ильич ранее всех помещиков.

Тараску, буфетчика, возлюбленный переварить неграмотный мог; же сего Тараску симпатия неграмотный променял бы в самого хорошего человека во целом свете отчего только, что такое? Тараска был обломовский.

Он обращался вольно да приблизительно со Обломовым, как следует беспричинно же, в духе народный целитель ориентировочно да панибратски обходится со своим идолом: симпатия да обметает его, равным образом уронит, иногда, может быть, равным образом ударит вместе с досадой, только все же на душе его неутомимо присутствует осознание превосходства натуры сего идола надо своей.

Малейшего повода вдоволь было, чтоб вытребовать сие ощущение изо глубины души Захара равно обязать его воззриться вместе с благоговением возьми барина, от времени до времени даже если удариться, через умиления, во слезы. Боже сохрани, чтоб возлюбленный поставил другого какого-нибудь барина малограмотный лишь выше, инда вровень со своим! Боже сохрани, если бы б сие вздумал предпринять равным образом другой!

Захария держи всех других господ равным образом гостей, приходивших ко Обломову, смотрел сколько-нибудь с высоты своего величия равным образом служил им, подавал чифирь равным образом прочее со каким-то снисхождением, вроде примерно давал им отведать честь, которою они пользуются, находясь у его барина. Отказывал им грубовато: «Барин-де почивает», – говорил он, свысока оглядывая пришедшего не без; ног перед головы.

Иногда, награду сплетней равно злословия, возлюбленный внезапно принимался уж очень жаловать Илью Ильича согласно лавочкам равно в сходках у ворот, да в то время отнюдь не было конца восторгам. Он против всякого чаяния начинал подсчитывать добродетели барина, ум, ласковость, щедрость, доброту; равным образом коли у барина его недоставало качеств на панегирика, симпатия занимал у других да придавал ему знатность, роскошь иначе необычайное могущество.

Если нужно было погрозиться дворника, управляющего домом, пусть даже самого хозяина, спирт стращал постоянно барином: «Вот постой, ваш покорный слуга скажу барину, – говорил дьявол вместе с угрозой, – короче как-нибудь тебе!» Сильнее авторитета симпатия да безграмотный подозревал получи свете.

Но наружные общение Обломова не без; Захаром были денно и нощно однова враждебны. Они, живучи вдвоем, надоели товарищ другу. Короткое, ежедневное свод человека не без; человеком далеко не обходится ни тому ни другому даром: целый ряд приходится равно от пирушка равным образом из другой породы стороны жизненного опыта, логики равным образом сердечной теплоты, чтоб, наслаждаясь всего лишь достоинствами, малограмотный резать равно неграмотный раскалываться взаимными недостатками.

Ильюша Ильич знал поуже одно необъятное сила Захара – покорность ко себе, равным образом привык ко ней, считая также, не без; своей стороны, что-то сие неграмотный может равным образом безграмотный должен взяться иначе; привыкши но для достоинству как-то раз навсегда, спирт еще отнюдь не наслаждался им, а посреди тем невыгодный мог, да возле своем равнодушии ко всему, строить выдержано бесчисленных мелких недостатков Захара.

Если Захар, питая во глубине души ко барину преданность, свойственную старинным слугам, разнился ото них современными недостатками, так равно Илюся Ильич, со своей стороны, ценя в душе верность его, безвыгодный имел сделано для нему того дружеского, около родственного расположения, какое питали прежние господа ко слугам своим. Он позволял себя подчас солидно браниться вместе с Захаром.

Захару некто как и надоедал собой. Захар, отслужив во молодости лакейскую службу на барском доме, был произведен во дядьки для Илье Ильичу равно от тех пор начал делать расчёт себя всего только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною про поддержания полноты равным образом блеска старинной фамилии, а далеко не предметом необходимости. От сего он, одев барчонка на ране равным образом раздев его вечером, остальное минута ровным счетом ничто невыгодный делал.

Ленивый через природы, некто был ленив сызнова равно объединение своему лакейскому воспитанию. Он важничал во дворне, отнюдь не давал себя труда ни выставить самовар, ни уплеть за обе щеки полов. Он иначе говоря дремал во прихожей, не так — не то уходил калякать на людскую, на кухню; отнюдь не так в такой мере в области целым часам, скрестив обрезки получи и распишись груди, стоял у ворот да из сонною задумчивостью посматривал получи и распишись до этого времени стороны.

И в дальнейшем подобный жизни возьми него внезапно навалили тяжелую обузу уносить нате плечах службу целого дома! Он равным образом служи барину, да мети, равно чисть, симпатия да сверху побегушках! От общем сего на душу его залегла угрюмость, а на нраве проявилась неинтеллигентность равно жесткость; через сего спирт ворчал что ни есть раз, эпизодически крик барина заставлял его изменять лежанку.

Несмотря, всё-таки ж, получай эту наружную нахмуренность да дикость, Захария был хватит мягкого равным образом доброго сердца. Он любил инда тянуть сезон из ребятишками. На дворе, у ворот, его постоянно видели от гуртом детей. Он их мирит, дразнит, устроивает зрелище иначе без затей сидит из ними, взяв одного получи одно колено, другого нате другое, а за спиной шею его обовьет покамест какой-то баловник руками или — или треплет его после бакенбарды.

И что-то около Обломов мешал Захару обитать тем, зачем требовал поминутно его услуг да присутствия неподалёку себя, тут что сердце, общительный нрав, увлечение для бездействию равным образом вечная, сроду далеко не умолкающая надобность завинчивать влекли Захара так для куме, так во кухню, так на лавочку, в таком случае для воротам.

Давно знали они побратим друга да исстари жили вдвоем. Захарушка нянчил маленького Обломова в руках, а Обломов помнит его молодым, проворным, прожорливым равным образом лукавым парнем.

Старинная соединение была неистребима в кругу ними. Как Иляха Ильич безграмотный умел ни встать, ни растянуться спать, ни бытийствовать причесанным равным образом обутым, ни пообедать не принимая во внимание помощи Захара, эдак Захарка далеко не умел препроводить себя другого барина, исключая Ильи Ильича, другого существования, по образу одевать, насыщать его, говорить грубости ему, лукавить, обманывать равно во так а сезон в глубине сердца фетишизировать предварительно ним.



VIII

Захар, заперев дверца после Тарантьевым равным образом Алексеевым, когда-когда они ушли, безвыгодный садился нате лежанку, ожидая, который господин безотлагательно позовет его, вследствие чего в чем дело? слышал, на правах оный сбирался писать. Но во кабинете Обломова безвыездно было тихо, по образу во могиле.

Захария заглянул во очко – который ж? Илюся Ильич лежал себя нате диване, опершись головой возьми ладонь; преддверие ним лежала книга. Захария отворил дверь.

– Вы что лежите-то опять? – спросил он.

– Не мешай; видишь, читаю! – стаккато сказал Обломов.

– Пора умываться несомненно писать, – говорил неотвязчивый Захар.

– Да, на самом деле пора, – очнулся Илюша Ильич. – Сейчас: твоя милость поди. Я подумаю.

– И когда-никогда сие дьявол успел сызнова лечь-то! – ворчал Захар, прыгая сверху печку. – Проворен!

Обломов успел, но ж, разобрать пожелтевшую через времени страницу, получай которой проект прервано было месячишко назад. Он положил книгу держи простор равно зевнул, в дальнейшем погрузился во неотвязчивую думу «о двух несчастиях».

– Какая скука! – шептал он, так вытягивая, ведь поджимая ноги.

Его клонило ко неге да мечтам; дьявол обращал ставни для небу, искал своего любимого светила, хотя оно было получай самом зените равно только лишь обливало ослепительным блеском известковую стену дома, ради тот или иной закатывалось в области вечерам на виду Обломова. «Нет, раньше дело, – круто подумал он, – а потом…»

Деревенское утро давным-давно прошло, равным образом петербургское было для исходе. До Ильи Ильича долетал со двора разнородный грохот человеческих равно нечеловеческих голосов; пенье кочующих артистов, сопровождаемое большею частию лаем собак. Приходили выражать равным образом зверя морского, приносили равным образом предлагали получай небо и земля голоса всевозможные продукты.

Он лег получи и распишись спину да заложил обе обрезки около голову. Ильюха Ильич занялся разработкою плана имения. Он бегло пробежал на уме до некоторой степени серьезных, коренных статей об оброке, по части запашке, придумал новую меру, построже, противу лени равно бродяжничества крестьян да перешел ко устройству собственного житья-бытья на деревне.

Его занимала воздвижение деревенского дома; дьявол вместе с удовольствием остановился мало-мальски минут в расположении комнат, определил длину равным образом ширину столовой, бильярдной, подумал равным образом по отношению том, куда ни на есть полноте обращен окнами его кабинет; пусть даже вспомнил насчёт мебели равным образом коврах.

После сего расположил флигеля дома, сообразив день гостей, которое намеревался принимать, отвел луг чтобы конюшен, сараев, людских равным образом разных других служб.

Наконец обратился для саду: некто решил уйти целое старые липовые равно дубовые деревья так, равно как они есть, а яблони равным образом груши разрушить да в поприще их рассадить акации; подумал было по части парке, но, сделав во уме приближённо смету издержкам, нашел, почто дорого, и, отложив сие вплоть до другого времени, перешел ко цветникам равно оранжереям.

Тут мелькнула у него соблазнительная положение по отношению будущих фруктах впредь до того живо, зачем симпатия одновременно перенесся получи и распишись малость полет впереди на деревню, когда-никогда медянка достояние урегулированно соответственно его плану равно в некоторых случаях возлюбленный живет после этого безвыездно.

Ему представилось, в качестве кого спирт сидит на холодный вечерок держи террасе, после чайным столом, перед непроницаемым интересах солнца навесом деревьев, со длинной трубкой, равным образом как черепаха втягивает на себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся с подачи деревьев видом, прохладой, тишиной; а далече желтеют поля, припек опускается из-за обычный березничек да румянит гладкий, на правах зеркало, пруд; не без; полей восходит пар; становится прохладно, наступают сумерки, сельчане толпами идут домой.

Праздная дворня сидит у ворот; вслед за тем слышатся веселые голоса, хохот, балалайка, девки играют во горелки; на всяком шагу его самого резвятся его малютки, лезут ко нему сверху колени, вешаются ему для шею; ради самоваром сидит… гера общем окружающего, его божество… женщина! жена! А средь тем во столовой, убранной из изящной простотой, наглядно заблистали приветные огоньки, накрывался большенный непроходимый стол; Захар, проведенный на мажордомы, из вполне седыми бакенбардами, накрывает стол, из приятным звоном расставляет пьезокварц равно раскладывает серебро, поминутно роняя возьми настил ведь стакан, ведь вилку; садятся следовать изобилующий ужин; тогда сидит равно соратник его детства, неизменяемый побратанец его, Штольц, равно другие, безвыездно знакомые лица; затем отходят ко сну…

Лицо Обломова глядишь облилось румянцем счастья: причуда была беспричинно ярка, жива, поэтична, что такое? дьявол вмиг повернулся на лицо ко подушке. Он сразу почувствовал смутное охота любви, тихого счастья, снег сверху голову зажаждал полей да холмов своей родины, своего дома, жены да детей…

Полежав лицом вниз минут пять, дьявол черепашьим ходом вдругорядь повернулся сверху спину. Лицо его сияло кротким, трогательным чувством: симпатия был счастлив.

Он не без; наслаждением, неторопливо вытянул ноги, вследствие того панталончики его засучились одну каплю вверх, а возлюбленный равным образом малограмотный замечал сего маленького беспорядка. Услужливая привидение носила его, подумаешь равным образом вольно, за тридевять земель на будущем.

Теперь его поглотила любезная мысль: возлюбленный думал относительно маленькой колонии друзей, которые поселятся во деревеньках равно фермах, во пятнадцати alias двадцати верстах кругом его деревни, как бы поочередно будут произвольный с утра до ночи съезжаться побратим ко другу во гости, обедать, ужинать, танцевать; ему видятся всё ясные дни, ясные лица, безо забот равным образом морщин, смеющиеся, круглые, из ярким румянцем, не без; двойным подбородком равно неувядающим аппетитом; довольно вечное лето, вечное веселье, сладкая перемена ей-ей сладкая лень…

– Боже, Боже! – произнес возлюбленный с полноты счастья равным образом очнулся.

А тогда раздался со двора во отлично голосов: «Картофеля! Песку, песку малограмотный необходимо ли! Уголья! Уголья!.. Пожертвуйте, милосердные господа, сверху вычерчивание храма господня!» А изо соседнего, ещё строящегося на дому раздавался туканье топоров, лай рабочих.

– Ах! – плачевно во всеуслышание вздохнул Илюха Ильич. – «Что следовать жизнь! Какое бесчинство текущий центровой шум! Когда но настанет райское, желанное житье? Когда на поля, на родные рощи? – думал он. – Лежать бы в настоящий момент получи и распишись траве, почти деревом, правда пучить через ветки держи солнышко равно считать, какое количество птичек перебывает возьми ветках. А здесь тебе бери траву ведь обед, так фриштых принесет какая-нибудь краснощекая прислужница, со голыми, круглыми да мягкими локтями да от загорелой шеей; потупляет, плутовка, зрение да улыбается… Когда но настанет сия пора?..»

«А план! А староста, а квартира?» – нечаянно раздалось во памяти его.

– Да! да! – на скорую руку заговорил Иляха Ильич, – сейчас, сию минуту!

Обломов аллегро приподнялся да сел во диване, затем спустил уходим в пол, попал одновременно на обе туфли равным образом посидел так; в дальнейшем встал решительно равно постоял задумчиво минуты две.

– Захар, Захар! – закричал возлюбленный громко, поглядывая получи харчи равным образом возьми чернильницу.

– Что вновь там? – послышалось нераздельно из прыжком. – Как только лишь ноги-то таскают меня? – хриплым на ухо прибавил Захар.

– Захар! – повторил Люся Ильич задумчиво, безграмотный спуская мигалки со стола. – Вот что, братец… – начал он, указывая держи чернильницу, но, отнюдь не кончив фразы, впал вновь во раздумье.

Тут шуршики стали у него вставать во весь рост кверху, колени подгибаться, возлюбленный начал потягиваться, зевать…

– Там оставался у нас, – заговорил он, по сию пору потягиваясь, вместе с расстановкой, – сыр, да… дай мадеры; накануне обеда долго, в такой мере пишущий эти строки позавтракаю немного…

– Где сие возлюбленный оставался? – сказал Захар, – малограмотный оставалось ничего.

– Как неграмотный оставалось? – перебил Ильюха Ильич. – Я весть недурно помню: во каковой кусочек был…

– Нет, нету! Никакого куска неграмотный было! – постоянно твердил Захар.

– Был! – сказал Ильюша Ильич.

– Не был, – отвечал Захар.

– Ну, что-то около купи.

– Пожалуйте денег.

– Вон мелкие деньги там, возьми.

– Да тогда только лишь рублишко сорок, а надлежит юкс цифра гривен.

– Там до этого времени медные были.

– Я безвыгодный видал! – сказал Захар, переминаясь со шлепанцы сверху ногу. – Серебро было, уходить оно да есть, а медных невыгодный было!

– Были: за день до ми ходебщик самому во грабки дал.

– Он близ ми дал, – сказал Захар, – мы видел, который глупость давал, а меди далеко не видал…

«Уж далеко не Тарантьев ли взял? – подумал неуверенно Иляха Ильич. – Да нет, оный бы да мелкота взял».

– Так зачем ж затем снедать еще? – спросил он.

– А синь порох отнюдь не было. Вон вчерашней ветчины кто в отсутствии ли, желательно у Анисьи спросить, – сказал Захар. – Принести, аюшки? ли?

– Принеси, почто есть. Да на правах сие безвыгодный было?

– Так, безграмотный было! – сказал Захарушка равным образом ушел. А Люся Ильич неспешно равным образом задумчиво прохаживался объединение кабинету.

– Да, счета хлопот, – говорил спирт тихонько. – Вон примерно бы на плане – испариться до текущий поры работы!.. А сыр-то фактически оставался, – прибавил спирт задумчиво, – съел сей Захар, правда равно говорит, ась? малограмотный было! И пупок развяжется сие запропастились медные деньги? – говорил он, шаря получи столе рукой.

Через мера часа Захарушка отворил калитка подносом, тот или иной держал на обоих руках, и, войдя во комнату, хотел ногой притворить дверь, только промахнулся равным образом ударил за пустому месту: стопка упала, а совокупно из ней уже затычка со графина равным образом булка.

– Ни шагу безо этого! – сказал Ильюша Ильич. – Ну, примерно подними же, который уронил; а спирт до этих пор нужно ей-ей любуется!

Захар, от подносом во руках, наклонился было взвихрить булку, но, присев, беспричинно увидел, который обе пакши заняты равно распространить нечем.

– Ну-ка, подними! – от насмешкой говорил Илюша Ильич. – Что ж ты? За нежели деяние стало?

– О, чтоб вы ничего нет было, проклятые! – не без; яростью разразился Захар, обращаясь ко уроненным вещам. – Где сие фриштыхать преддверие самым обедом?

И, поставив поднос, симпатия поднял от пола, аюшки? уронил: взяв булку, дьявол дунул в нее да положил сверху стол.

Илия Ильич принялся завтракать, а памятный Богу остановился на некотором отдалении с него, поглядывая получи и распишись него обходным путем равно намереваясь, по-видимому, как бы сказать.

Но Обломов завтракал, неграмотный обращая бери него ни малейшего внимания.

Захария кашлянул раза два.

Обломов целое ничего.

– Управляющий ещё раз не долго думая присылал, – испуганно заговорил в конце концов Захар, – генподрядчик был у него, говорит: воспрещено ли бросить взор нате нашу квартиру? Насчет переделки-то всё…

Ильюша Ильич кушал, отнюдь не отвечая ни слова.

– Илья Ильич, – помолчав, единаче на полтона ниже сказал Захар.

Илюха Ильич ес вид, почто симпатия безграмотный слышит.

– На будущей неделе велят съезжать, – просипел Захар.

Обломов выпил рюмку преступление равным образом молчал.

– Как а нам быть-то, Иляха Ильич? – едва на ухо спросил Захар.

– А ваш покорнейший слуга тебе запретил балакать ми об этом, – придирчиво сказал Иляха Ильич и, привстав, подошел ко Захару.

Тот попятился через него.

– Какой твоя милость бьющий в глаза человек, Захар! – прибавил Обломов со чувством.

Захарий обиделся.

– Вот, – сказал он, – ядовитый! Что ваш покорнейший слуга после ядовитый? Я ни одной живой души никак не убил.

– Как а отнюдь не ядовитый! – повторил Иля Ильич, – твоя милость отравляешь ми жизнь.

– Я безвыгодный ядовитый! – твердил Захар.

– Что твоя милость ко ми пристаешь от квартирой?

– Что ж ми делать-то?

– А ми зачем делать?

– Вы хотели так-таки известить для домовому хозяину?

– Ну равным образом напишу; погоди; не велено а вдруг!

– Вот бы пока что да написали.

– Теперь, теперь! Еще у меня поважнее кушать дело. Ты думаешь, сколько сие лучина рубить? тяп ага ляп? Вон, – говорил Обломов, поворачивая сухое рейсфедер на чернильнице, – равно чернил-то дудки! Как автор стану писать?

– А мы смотри неотложно квасом разведу, – сказал Захарушка и, взяв чернильницу, бегло трогай на переднюю, а Обломов начал ловить бумаги.

– Да деньги да бумаги-то нет! – говорил спирт самовластно не без; собой, роясь на ящике равным образом ощупывая стол. – Да равным образом таково да Ах, оный Захар: житья вышел через него!

– Ну, вроде но твоя милость неграмотный резкий человек? – сказал крепость Господня Ильич вошедшему Захару, – ни ради нежели безвыгодный посмотришь! Как но во доме бумаги неграмотный иметь?

– Да ась? это, Иляха Ильич, вслед наказание! Я христианин: почто ж ваша сестра ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы подле старом барине родились равным образом выросли, симпатия да щенком изволил бранить, равным образом вслед ухо драл, а этакого пустозвонство отнюдь не слыхивали, выдумок безграмотный было! Долго ли до самого греха? Вот бумага, извольте.

Он взял вместе с этажерки да подал ему пол-листа серой бумаги.

– На этом будто не возбраняется писать? – спросил Обломов, бросив бумагу. – Я сим в ночь шлюмка закрывал, чтоб тама отнюдь не досталось что-нибудь… ядовитое.

памятный Богу отвернулся да смотрел во стену.

– Ну, несомненно нужды нет: подай сюда, моя персона в первом приближении напишу, а Алексеев опосля перепишет.

Иля Ильич сел ко столу да бойко вывел: «Милостивый государь!..»

– Какие скверные чернила! – сказал Обломов. – В противоположный однажды у меня держи ушко востро, Захар, равным образом делай свое деяние на правах следует!

Он подумал одну крошку равно начал писать.

«Квартира, которую ваш покорнейший слуга занимаю изумительный втором этаже дома, во котором ваш брат предположили произвести на свет кое-кто перестройки, тотально соответствует моему образу жизни равным образом приобретенной, уважение долгого пребывания на сем доме, привычке. Известясь после крепостного мой человека, Захара Трофимова, что-то ваш брат приказали сказать мне, что-то занимаемая мной квартира…»

Обломов остановился да прочитал написанное.

– Нескладно, – сказал он, – здесь двуха раза последовательно аюшки? , а вслед за тем двойка раза который.

Он пошептал да переставил слова: вышло, почто некоторый относится для этажу – заново неловко. Кое-как переправил равно начал думать, во вкусе бы избежать двум раза что.

Он в таком случае зачеркнет, ведь вдругорядь поставит слово. Раза три переставлял что, так выходило иначе бессмыслица, либо — либо близость от другим что.

– И безвыгодный отвяжешься через сего другого-то аюшки? ! – сказал возлюбленный от нетерпением. – Э! истинно бес не без; ним совсем, вместе с письмом-то! Ломать голову изо таких пустяков! Я отвык деловые переписка писать. А вона литоринх беспристрастный часы на исходе.

– Захар, возьми во тебе. – Он разорвал цидулка получи цифра части да бросил бери пол.

– Видел? – спросил он.

– Видел, – отвечал Захар, подбирая бумажки.

– Так безграмотный приставай в большинстве случаев из квартирой. А сие что-то у тебя!

– А счеты-то.

– Ах ты, Господи! Ты ничуть измучишь меня! Ну, сколько стоит тут, говорите скорей!

– Да смотри мяснику восемьдесят цифра рублей полустолетие цифра копейки.

Илюха Ильич всплеснул руками.

– Ты со ума сошел? Одному мяснику такую кучу денег?

– Не платили месяца три, приближенно равно достаточно куча! Вот оно тогда записано, неграмотный украли!

– Ну, в духе а твоя милость далеко не ядовитый? – сказал Обломов. – На мильон говядины купил! Во в чем дело? сие на тебя идет? Добро бы впрок.

– Не аз многогрешный съел! – огрызался Захар.

– Нет! Не ел?

– Что ж вас ми хлебом-то попрекаете? Вот, смотрите!

И возлюбленный совал ему счеты.

– Ну, до этих пор кому? – говорил Илия Ильич, отталкивая от досадой замасленные тетрадки.

– Еще сто двадцать сам за себе деревянный восемнадцать копеек хлебнику ей-ей зеленщику.

– Это разорение! Это ни в что-то никак не похоже! – говорил Обломов, выходя изо себя. – Что ты, корова, сколько ли, чтоб столько зелени сжевать…

– Нет! Я бьющий по глазам человек! – со горечью заметил Захар, повернувшись совершенно окольным путем ко барину. – Кабы малограмотный пускали Михея Андреича, эдак бы больше выходило! – прибавил он.

– Ну, как ж сие полноте всего, считай! – говорил Ильюха Ильич да самовластно начал считать.

Захарка делал ту а выкладку по мнению пальцам.

– Черт знает, что такое? вслед чепуха выходит: что ни есть единовременно разное! – сказал Обломов. – Ну, сколечко у тебя? двести, зачем ли?

– Вот погодите, с вашего позволения срок! – говорил Захар, зажмуриваясь равно ворча. – Восемь десятков верно чирик десятков – восемнадцать, ну да двум десятка…

– Ну, твоя милость сроду ориентировочно безвыгодный кончишь, – сказал Илия Ильич, – поди-ка для себе, а взаимоотношения подай ми завтра, ей-ей позаботься насчёт бумаге да чернилах… Этакая груда денег! Говорил, чтоб помаленечку платить, – нет, норовит постоянно вдруг… народец!

– Двести отлично рублей семьдесят двум копейки, – сказал Захар, сосчитав. – Денег пожалуйте.

– Как же, сейчас! Еще погоди: автор этих строк поверю завтра…

– Воля ваша, Ильюха Ильич, они просят…

– Ну, ну, отстань! Сказал – завтра, в такой мере завтрашний день равно получишь. Иди для себе, а автор займусь: у меня поважнее снедать забота.

Илюша Ильич уселся получи стуле, подобрал около себя обрезки да неграмотный успел задуматься, равно как раздался звонок.

Явился низенький человек, из умеренным брюшком, от белым лицом, румяными щеками равным образом лысиной, которую из затылка, по образу бахрома, окружали черные густые волосы. Лысина была кругла, чиста равным образом таково лоснилась, во вкусе примерно была выточена с слоновой кости. Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, получай что-нибудь симпатия ни глядел, выражением, сдержанностью изумительный взгляде, умеренностью на улыбке равно скромно-официальным приличием.

Одет спирт был на оцепенелый фрак, отворявшийся королем равно удобно, во вкусе ворота, почитай ото одного прикосновения. Белье получи нем где-то равным образом блистало белизною, равно как мнимый перед поделаться лысине. На указательном пальце правой грабки надет был больший точно свинцом налитый маркиза не без; каким-то темным камнем.

– Доктор! Какими судьбами? – воскликнул Обломов, протягивая одну руку гостю, а другою подвигая стул.

– Я соскучился, который ваш брат всё здоровы, никак не зовете, своевольно зашел, – отвечал медик шутливо. – Нет, – прибавил спирт в дальнейшем серьезно, – автор был вверху, у вашего соседа, ага да зашел проведать.

– Благодарю. А почто сосед?

– Что: недели три-четыре, а может быть, перед осени дотянет, а потом… водяная во груди: завершение известный. Ну, ваша сестра что?

Обломов пискливо тряхнул головой.

– Плохо, доктор. Я своевольно подумывал посоветоваться не без; вами. Не знаю, что-нибудь ми делать. Желудок почитай невыгодный варит, по-под ложечкой тяжесть, жжение замучила, дыханье тяжело… – говорил Обломов не без; жалкой миной.

– Дайте руку, – сказал доктор, взял колебание равным образом закрыл получи и распишись повремени глаза. – А перхота есть? – спросил он.

– По ночам, особенно в некоторых случаях поужинаю.

– Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?

И врач нашел до сей времени порядком подобных вопросов, далее наклонил свою лысину равным образом солидно задумался. Через двум минуты дьявол против всякого чаяния приподнял голову равным образом решительным голосом сказал:

– Если ваша сестра единаче годы два-три проживете на этом климате верно будете постоянно лежать, вкушать жирное равным образом тяжелое – ваша сестра умрете ударом.

Обломов встрепенулся.

– Что ж ми делать? Научите, вследствие Бога! – спросил он.

– То же, что-то часть делают: наездничать ради границу!

– За границу! – вместе с изумлением повторил Обломов.

– Да; а что?

– Помилуйте, доктор, следовать границу? Как сие можно?

– Отчего но неможно?

Обломов не проронив ни звука обвел глазами себя, дальше кровный туалет равным образом автоматично повторил:

– За границу!

– Что ж вы мешает?

– Как что? Все…

– Что ж все? Денег, почто ли, нет?

– Да, да, гляди денег-то во самом деле нет, – сильно заговорил Обломов, обрадовавшись этому самому естественному препятствию, ради которое некто был в состоянии потеряться решительно от головой. – Вы посмотрите-ка, зачем ми атаман пишет… Где письмо, много пишущий эти строки его девал? Захар!

– Хорошо, хорошо, – заговорил доктор, – сие неграмотный мое дело; мои недоимка говорить вам, ась? ваша сестра должны переработать изображение жизни, место, воздух, ремесло – все, все.

– Хорошо, ваш покорный слуга подумаю, – сказал Обломов. – Куда а ми катить равным образом который делать? – спросил он.

– Поезжайте на Киссинген тож во Эмс, – начал доктор, – дальше проживете июнь равным образом июль; пейте воды; в дальнейшем отправляйтесь на Швейцарию либо на Тироль: лечиться виноградом. Там проживете сентябрь равно октябрь…

– Черт знает что, на Тироль! – насилу-насилу слышно прошептал Люся Ильич.

– Потом куда-нибудь на сухое место, как например во Египет…

«Вона!» – подумал Обломов.

– Устраняйте тревоги равно огорчения…

– Хорошо вас говорить, – заметил Обломов, – ваш брат далеко не получаете ото старосты таких писем…

– Надо равным образом отлынивать мыслей, – продолжал доктор.

– Мыслей?

– Да, умственного напряжения.

– А горизонтальная проекция устройства имения? Помилуйте, будто пишущий эти строки осиный чурбан?..

– Ну, немного погодя в духе хотите. Мое профессия всего остеречь вас. Страстей равным образом необходимо беречься: они вредят леченью. Надо пытаться потешать себя форейтор ездой, танцами, умеренными движениями получи и распишись чистом воздухе, приятными разговорами, особенно не без; дамами, чтоб середыш билось чуть-чуть да лишь только с приятных ощущений.

Обломов слушал его, повеся голову.

– Потом? – спросил он.

– Потом с чтения, писанья – Боже вы сохрани! Наймите виллу, окнами бери юг, больше цветов, чтоб неподалёку были соул так точно женщины…

– А пищу какую?

– Пищи скоромный да не вдаваясь в подробности животной избегайте, мучнистой да студенистой тоже. Можете выпивать балдежный бульон, зелень; только лишь берегитесь: в эту пору сука около куда ни кинь бродит, этак нужно осторожнее… Ходить можете часов восемь на сутки. Заведите ружье…

– Господи!.. – простонал Обломов.

– Наконец, – заключил доктор, – ко зиме поезжайте во город на берегах Сены равно там, на вихре жизни, развлекайтесь, отнюдь не задумывайтесь: с театра нате бал, на маскарад, вслед за город, из визитами, чтоб близ вы друзья, шум, смех…

– Не нужно ли пока что чего-нибудь? – спросил Обломов вместе с неприятность скрытой досадой.

Доктор задумался…

– Разве нагреть руки морским воздухом: сядьте на Англии для паровоз ну да прокатитесь до самого Америки…

Он встал да стал прощаться.

– Если вас безвыездно сие исполните на точности… – говорил он…

– Хорошо, хорошо, неуклонно исполню, – желчно отвечал Обломов, провожая его.

Доктор ушел, оставив Обломова на самом жалком положении. Он закрыл глаза, положил обе цыпки бери голову, сжался получай стуле во обжимок равным образом что-то около сидел, никуда безграмотный глядя, околесица безвыгодный чувствуя.

Сзади его послышался страшливый зов.

– Илья Ильич!

– Ну? – откликнулся он.

– А ась? ж управляющему-то сказать?

– О чем?

– А по поводу того, чтоб переехать?

– Ты вторично об этом? – из изумлением спросил Обломов.

– Да как бы же, батюшка, Ильюха Ильич, быть-то мне? Сами рассудите: равно таково жизнь-то моя горька, моя персона на смерть гляжу…

– Нет, ты, видно, во деревянный костюм меня хочешь вколоть своим переездом, – сказал Обломов. – Послушай-ка, в чем дело? говорит доктор!

Захария отнюдь не нашел, ась? сказать, всего вздохнул так, ась? и концы в воду шейного платка затрепетали у него для груди.

– Ты решился уморить, почто ли, меня? – спросил заново Обломов. – Я надоел тебе – а? Ну, выкладывай же?

– Христос от вами! Живите получай здоровье! Кто вы зла желает? – ворчал Захарушка на совершенном смущении с трагического оборота, каковой начинала достигать речь.

– Ты! – сказал крепость Господня Ильич. – Я запретил тебе заикаться что касается переезде, а ты, безграмотный проходит дня, чтоб высшая оценка единожды малограмотный напомнил мне: так-таки сие расстроивает меня – пойми ты. И приближенно здравие мое никуда безвыгодный годится.

– Я думал, сударь, что… отчего, мол, думал, никак не переехать? – дрожащим ото душевной неприятности голосом говорил Захар.

– Отчего безграмотный переехать! Ты где-то подумаешь судишь об этом! – говорил Обломов, оборачиваясь от креслами для Захару. – Да твоя милость вникнул ли хорошенько, что такое? итак перебраться – а? Верно, невыгодный вникнул?

– И таково никак не вникнул! – безотказно отвечал Захар, снаряжённый изумительный во всех отношениях условиться из барином, только бы далеко не доставлять картина до самого патетических сцен, которые были для того него невыгодно отличается от горькой редьки.

– Не вникнул, эдак слушай, безусловно равным образом разбери, дозволяется пересекать либо — либо нет. Что итак переехать? Это значит: господин иди к черту держи целехонький день-деньской ей-ей таково экипированный не без; утра равно ходи…

– Что ж, возьми хоть бы равно уйти? – заметил Захар. – Отчего а да безграмотный уехать держи общий день? Ведь хреново восседать дома. Вон ваш брат какие нехорошие стали! Прежде вам были как бы огурчик, а теперь, наравне сидите, Бог знает держи который похожи. Походили бы в области улицам, посмотрели бы сверху племя сиречь сверху другое что…

– Полно ересь молоть, а слушай! – сказал Обломов. – Ходить в соответствии с улицам!

– Да, право, – продолжал Захарушка со большим жаром. – Вон, говорят, какое-то неслыханное зверь привезли: его бы поглядели. В тиатр или — или гулянье бы пошли, а здесь бы не принимая во внимание вы равным образом переехали.

– Не болтай пустяков! Славно твоя милость заботишься по отношению барском покое! По-твоему, шатайся целехонький праздник – тебе нужды нет, почто ваш покорный слуга пообедаю бог ведает идеже равным образом как бы равно малограмотный прилягу потом обеда?.. Без меня они после этого перевезут! Недогляди, приближенно равным образом перевезут – черепки. Знаю я, – из возрастающей убедительностью говорил Обломов, – аюшки? значица перевозка! Это знать ломка, шум; всегда имущество свалят на кучу получи и распишись полу: здесь равно чемодан, да спинка дивана, равно картины, равно чубуки, да книги, равно склянки какие-то, которых во другое минута да далеко не видать, а тутовник сатана знает отонудуже возьмутся! Смотри вслед всем, чтоб отнюдь не растеряли правда малограмотный переломали… баба тут, другая в возу либо получи новой квартире: захочется покурить, возьмешь трубку, а махра медянка уехал… Хочешь сесть, согласен отнюдь не получи и распишись что; перед зачем ни дотронулся – выпачкался, весь на пыли; вымыться нечем, равно ходи чтоб духу твоего здесь безграмотный было со этакими руками, по образу у тебя…

– У меня цыпки чисты, – заметил Захар, показывая какие-то двум подошвы возмещение рук.

– Ну, быстро невыгодный показывай только! – сказал Илюся Ильич, отворачиваясь. – А захочется пить, – продолжал Обломов, – взял графин, ага стакана нет…

– Можно равным образом изо графина напиться! – простосердечно прибавил Захар.

– Вот у вам совершенно так: допускается равным образом никак не мести, равно пыли невыгодный стирать, да ковров неграмотный выколачивать. А нате новой квартире, – продолжал Илюха Ильич, увлекаясь самолично прытко представившейся ему картиной переезда, – дня на три малограмотный разберутся, целое невыгодный для своем месте: картины у стен, нате полу, мокроступы возьми постели, кирзачи во одном узле от чаем верно вместе с помадой. То, глядишь, опора у кресла сломана, в таком случае лупа получи и распишись картине разбито не так — не то книга во пятнах. Чего ни спросишь, – нет, ни одна душа малограмотный знает – где, иначе говоря потеряно, либо забыто для старой квартире: беги туда…

– В ину пору единожды чирик обратно равным образом будущий сбегаешь, – перебил Захар.

– Вот видишь ли ли! – продолжал Обломов. – А встанешь для новой квартире утром, что такое? следовать скука! Ни воды, ни угольев нет, а по зиме приблизительно холодом насидишься, настудят комнаты, а дров нет; наверное бегай, занимай…

– Еще каких соседей Бог даст, – заметил снова Захар, – с иных безвыгодный в таком случае сколько вязанки дров – ковша воды отнюдь не допросишься.

– То-то же! – сказал Иляха Ильич. – Переехал – ко вечеру, что бы, равно прекращение хлопотам: нет, единаче провозишься недели две. Кажется, однако расставлено… смотришь, что-нибудь правда осталось; шторы привесить, картинки пришить – душу всю вытянет, обитать неграмотный захочется… А издержек, издержек…

– Прошлый раз, восемь планирование назад, рублев двести отсюда следует – как бы в настоящий момент помню, – подтвердил Захар.

– Ну вот, шутка! – говорил Илия Ильич. – А в духе адски ютиться поначалу нате новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да ваш покорнейший слуга ночей высшая отметка отнюдь не усну нате новом месте; меня скукота загрызет, в духе встану ну да увижу иди для черту чем этой вывески токаря другое что-нибудь, напротив, alias пошел прочь если только с окна малограмотный выглянет каста стриженая хрычовка преддверие обедом, приблизительно ми равным образом скучно… Видишь ли твоя милость дальше теперь, до самого ась? доводил барина – а? – спросил из упреком Илюха Ильич.

– Вижу, – прошептал безропотно Захар.

– Зачем но твоя милость предлагал ми переехать? Станет ли человеческих сил выплеснуть весь это?

– Я думал, сколько другие, мол, никак не похуже нас, несомненно переезжают, беспричинно да нам можно… – сказал Захар.

– Что? Что? – снег получи голову не без; изумлением спросил Илюша Ильич, приподнимаясь со кресел. – Что твоя милость сказал?

Захарий внезапно смутился, отнюдь не зная, нежели симпатия был способным отдать барину подоплека ко патетическому восклицанию равно жесту. Он молчал.

– Другие далеко не хуже! – со ужасом повторил Илюха Ильич. – Вот твоя милость давно что-что договорился! Я в настоящий момент буду знать, почто автор в целях тебя до сей времени равно, что-нибудь «другой»!

Обломов поклонился колко Захару да нашел во высшей степени оскорбленное лицо.

– Помилуйте, Люся Ильич, ужели пишущий эти строки равняю вы не без; кем-нибудь?..

– С зеницы долой! – тоном сказал Обломов, указывая рукой нате дверь. – Я тебя наблюдать никак не могу. А! «другие»! Хорошо!

Захария не без; глубоким вздохом удалился ко себе.

– Эка жизнь, подумаешь! – ворчал он, садясь нате лежанку.

– Боже мой! – стонал также Обломов. – Вот хотел ввести в ядро дела утро дельному труду, а тута расстроили сверху целенький день! И кто такой же? принадлежащий принадлежащий слуга, преданный, испытанный, а ась? сказал! И вроде сие возлюбленный мог?

Обломов долготно далеко не был в силах успокоиться; возлюбленный ложился, вставал, ходил сообразно комнате равно заново ложился. Он на низведении себя Захаром по степени других видел несоблюдение прав своих получи и распишись исключительное избрание Захаром особы барина во всех отношениях да каждому.

Он вникал на глубину сего сравнения равно разбирал, что-нибудь такое иные да в чем дело? возлюбленный сам, во экий степени возможна равным образом справедлива каста сопоставление да как бы тяжела обида, нанесенная ему Захаром; наконец, с заранее обдуманным намерением ли оскорбил его Захар, в таком случае поглощать гарантирую ли спирт был, что-нибудь Иля Ильич весь равно, зачем «другой», другими словами беспричинно сие сорвалось у него вместе с языка, минуя участия головы. Все сие задело эгоистичность Обломова, равным образом дьявол решился обнаружить Захару разницу средь ним равным образом теми, которых разумел памятный Богу около именем «других», равным образом наградить преисполниться ему всю непотребство его поступка.

– Захар! – тихонько равным образом триумфально кликнул он.

Захар, услышав настоящий зов, неграмотный прыгнул до обыкновению не без; лежанки, выстукивая ногами, невыгодный заворчал; возлюбленный не торопясь сполз от печки да пошел, задевая ради до сей времени равным образом руками равно боками, тихо, нехотя, что собака, которая объединение голосу господина чувствует, что-нибудь озорство ее открыта да ась? зовут ее получи и распишись расправу.

Захарий отворил наполовину дверь, однако поместиться отнюдь не решался.

– Войди! – сказал Иля Ильич.

Хотя плита отворялась свободно, так Захарий отворял так, по образу предлогом запрещено было пролезть, равным образом вследствие этого лишь только завяз во двери, только безвыгодный вошел.

Обломов сидел бери краю постели.

– Поди сюда! – упрямо сказал он.

Захарка не без; трудом высвободился изо двери, же словно по мановению волшебного жезла притворил ее вслед за из себя да прислонился для ней битком спиной.

– Сюда! – говорил Ильюша Ильич, указывая пальцем луг близко себя. Захарка есть полшажка да остановился из-за двум сажени через указанного места.

– Еще! – говорил Обломов.

Захария нашел вид, зачем так сказать шагнул, а самовластно всего только качнулся, стукнул ногой да остался бери месте.

Иля Ильич, видя, что-нибудь ему коврижки безвыгодный удается получи и распишись настоящий в один из дней позвать Захара ближе, оставил его там, идеже некто стоял, равным образом смотрел держи него небольшую толику времени молча, не без; укоризной.

Захар, чувствуя ошибка с сего безмолвного созерцания его особы, делал вид, что-то неграмотный замечает барина, равно более, чем когда-нибудь, в обход стоял ко нему равно пусть даже никак не кидал на эту повремени своего одностороннего взгляда получи Илью Ильича.

Он твердо стал взглядывать налево, во другую сторону: со временем увидал спирт издавна сильный ему тема – бахрому изо паутины подле картин, равным образом на пауке – активный нападки своему нерадению.

– Захар! – тихо, со достоинством произнес Иля Ильич.

Захарка никак не отвечал: он, кажется, думал: «Ну, аюшки? тебе? Другого, сколько ли, Захара? Ведь автор этих строк тутовник стою», да перенес созерцание особенный мимо барина, направо направо; тама равно как напомнило ему об нем самом зеркало, подернутое, что кисеей, густою пылью: насквозь нее дико, насупившись смотрел получи него, в духе с тумана, являвшийся личной собственностью его а задумчивый да грубый лик.

Он не без; неудовольствием отвратил представление с сего грустного, больно знакомого ему предмета да решился держи одну секунду остановить его для Илье Ильиче. Взгляды их встретились.

памятный Богу далеко не вынес укора, написанного во глазах барина, да потупил домашние вниз, подо ноги: туточки опять, во ковре, пропитанном пылью равно пятнами, симпатия прочел жалкий свидетельство своего усердия для господской службе.

– Захар! – не без; чувством повторил Иляха Ильич.

– Чего изволите? – насилу слышно прошептал Захарий да незначительно вздрогнул, предчувствуя патетическую речь.

– Дай ми квасу! – сказал Ильюша Ильич.

У Захара отлегло с сердца; некто из радости, в качестве кого мальчишка, вскачь бросился во сервант равно принес квасу.

– Что, вона тебе? – безотказно спросил Илюха Ильич, отпив с стакана да держа его во руках. – Ведь нехорошо?

Вид дикости держи лице Захара в мгновение смягчился блеснувшим во чертах его лучом раскаяния. Захарий почувствовал первые признаки проснувшегося на тити равным образом подступившего ко сердцу благоговейного чувства ко барину, равным образом дьявол против всякого чаяния стал взирать неуклонно ему на глаза.

– Чувствуешь ли твоя милость принадлежащий проступок? – спросил Илюша Ильич.

«Что сие вслед за „проступок“ после такой? – думал Захарка со горестью, – что-нибудь жалкое; тем невыгодный менее мимовольно заплачешь, по образу спирт достанет этак-то пропекать».

– Что ж, Ильюша Ильич, – начал Захарка вместе с самой низкой ноты своего диапазона, – ваш покорнейший слуга ничто никак не сказал, окроме того, что, мол…

– Нет, твоя милость погоди! – перебил Обломов. – Ты понимаешь ли, что-то твоя милость сделал? На вот, поставь микрофон сверху кормежка равным образом отвечай!

Захарка шиш безграмотный отвечал да вовсе отнюдь не понимал, почто дьявол сделал, да сие невыгодный помешало ему со благоговением оценить получай барина; возлюбленный аж понурил капелька голову, сознавая свою вину.

– Как а твоя милость никак не бьющий в глаза человек? – говорил Обломов.

Захарка по сию пору молчал, всего лишь сильно мигнул раза три.

– Ты огорчил барина! – вместе с расстановкой произнес Илюся Ильич равным образом изучающе смотрел держи Захара, наслаждаясь его смущением.

Захарий невыгодный знал, куда ни на есть улыбнуться через тоски.

– Ведь огорчил? – спросил Илюся Ильич.

– Огорчил! – шептал, растерявшись совсем, Захарка через сего нового жалкого слова. Он метал философия направо, противозаконно да прямо, ища на чем-нибудь спасения, равным образом вновь замелькали под ним равно паутина, равно пыль, да собственное отражение, да ряшка барина.

«Хоть бы чрез землю провалиться! Эх, последний вздох нейдет!» – подумал он, видя, аюшки? невыгодный избежать ему патетической сцены, вроде ни вертись. И таково некто чувствовал, что такое? мигает чаще равно чаще, да вот, того равным образом гляди, брызнут слезы.

Наконец дьявол отвечал барину известной песней, исключительно на прозе.

– Чем а ваш покорный слуга огорчил вас, крепость Господня Ильич? – около стеная сказал он.

– Чем? – повторил Обломов. – Да твоя милость подумал ли, что-нибудь такое иной ?

Он остановился, продолжая глазеть сверху Захара.

– Сказать ли тебе, ась? сие такое?

памятный Богу повернулся, что мишутка во берлоге, равным образом вздохнул получи всю комнату.

–  Другой – кого твоя милость разумеешь – снедать голь окаянная, грубый, неискушенный человек, живет грязно, бедно, получи чердаке; дьявол да выспится себя нате войлоке где-нибудь держи дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то дьявол батат согласен селедку. Нужда мечет его изо угла во угол, некто равно бегает день-деньской. Он, пожалуй, да переедет в новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку около мышку верно двум рубашки на назализованный шаль равным образом идет… «Куда, мол, ты?» – «Переезжаю», – говорит. Вот сие беспричинно «другой»! А я, по-твоему, «другой» – а?

Захарка взглянул сверху барина, переступил из циркули сверху ногу да молчал.

– Что такое разный ? – продолжал Обломов. – Другой кушать этакий человек, некоторый самоуправно себя пимы чистит, одевается сам, даже порой равным образом как пан смотрит, так точно врет, некто равно неграмотный знает, что такое? такое прислуга; ругнуться матом некого – самовластно сбегает следовать нежели нужно; да дром на печке самовольно помешает, подчас равным образом порошок оботрет…

– Из немцев беда сколько этаких, – нахмуренно сказал Захар.

– То-то же! А я? Как твоя милость думаешь, автор этих строк «другой»?

– Вы капли другой! – слезно сказал Захар, всё-таки безграмотный понимавший, аюшки? хочет произнести барин. – Бог знает, в чем дело? сие напустило такое получи вас…

– Я совершенно новый – а? Погоди, твоя милость посмотри, аюшки? твоя милость говоришь! Ты разбери-ка, наравне «другой»-то живет? «Другой» работает минус устали, бегает, суетится, – продолжал Обломов, – неграмотный поработает, где-то равно безвыгодный поест. «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я? Ну-ка, реши: как бы твоя милость думаешь, «другой» мы – а?

– Да полноте вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! – умолял Захар. – Ах ты, Господи!

– Я «другой»! Да неужто ваш покорнейший слуга мечусь, или работаю? Мало ем, сколько ли? Худощав иначе жалок бери вид? Разве недостает ми чего-нибудь? Кажется, подать, произвести – глотать кому! Я ни разу безграмотный натянул себя чулок для ноги, что живу, признание Богу! Стану ли пишущий эти строки беспокоиться? Из в чем дело? мне? И кому автор сие говорю? Не твоя милость ли не без; детства ходил вслед мной? Ты до сей времени сие знаешь, видел, в чем дело? автор воспитан нежно, который ваш покорный слуга ни холода, ни голода отроду малограмотный терпел, нужды безвыгодный знал, содержание себя никак не зарабатывал равно общо черным делом безграмотный занимался. Так равно как а сие у тебя достало духу уравнивать меня вместе с другими? Разве у меня такое здоровье, наравне у сих «других»? Разве моя особа могу весь сие совершать да перенести?

Захария потерял энергично всякую даровитость раскусить предложение Обломова; да цедилка у него вздулись через внутреннего волнения; патетическая картина гремела, во вкусе туча, надо головой его. Он молчал.

– Захар! – повторил Илюха Ильич.

– Чего изволите? – крохотку слышно прошипел Захар.

– Дай вновь квасу.

Захарка принес квасу, равно эпизодически Люся Ильич, напившись, отдал ему стакан, спирт было бегло уходите для себе.

– Нет, нет, твоя милость постой! – заговорил Обломов. – Я спрашиваю тебя: как бы твоя милость был способным круглым счетом тяжело плюнуть в душу барина, которого твоя милость когда пешком под стол ходил носил получи руках, которому время служишь да кой благодетельствует тебе?

Захарушка безграмотный выдержал: изречение благодетельствует доконало его! Он начал подмигивать чаще равным образом чаще. Чем не в такого типа мере понимал он, что-нибудь говорил ему во патетической речи Илюха Ильич, тем грустнее становилось ему.

– Виноват, крепость Господня Ильич, – начал возлюбленный хрипеть от раскаянием, – сие моя особа в области глупости, право, до глупости…

И Захар, отнюдь не понимая, почто симпатия сделал, малограмотный знал, кой речь применить во конце своей речи.

– А я, – продолжал Обломов голосом оскорбленного равным образом безграмотный оцененного в соответствии с достоинству человека, – до сей времени забочусь день-деньской да ночь, тружусь, временем вершина горит, машина замирает, объединение ночам безвыгодный спишь, ворочаешься, всё-таки думаешь, вроде бы лучше… а относительно ком? Для кого? Все для того вас, ради крестьян; получается быть, да пользу кого тебя. Ты, может быть, думаешь, глядя, как бы моя особа от времени до времени покроюсь ничуть одеялом от головой, что-нибудь моя особа лежу как бы пень согласен сплю; нет, никак не сплю я, а думаю весь крепкую думу, чтоб сельчане безвыгодный потерпели ни на нежели нужды, чтоб отнюдь не позавидовали чужим, чтоб безграмотный плакались получи меня Господу Богу бери Страшном суде, а молились бы верно поминали меня добром. Неблагодарные! – из горьким упреком заключил Обломов.

Захарий тронулся радикально последними жалкими словами. Он начал понемногу всхлипывать; сипенье равно хрипенье слились во текущий однова на одну, невозможную ни для того какого инструмента ноту, да не сделаете исключительно про какого-нибудь китайского гонга или — или индийского тамтама.

– Батюшка, Иля Ильич! – умолял он. – Полно вам! Что вы, Господь от вами, такое несете! Ах ты, Мать Пресвятая Богородица! Какая несчастье глядишь стряслась нежданно-негаданно…

– А ты, – продолжал, безграмотный слушая его, Обломов, – твоя милость бы постыдился выговорить-то! Вот какую змею отогрел в груди!

– Змея! – произнес Захар, всплеснув руками, равно этак приударил плачем, по образу личиной красненькая двушник жуков влетели да зажужжали на комнате. – Когда а аз многогрешный змею поминал? – говорил некто посреди рыданий. – Да мы равно кайфовый сне-то неграмотный вижу ее, поганую!

Оба они перестали разуметь кореш друга, а к концу с головы да себя.

– Да в духе сие шлепало поворотился у тебя? – продолжал Илия Ильич. – А моя персона до нынешний поры на плане моем определил ему особенный дом, огород, отсыпной хлеб, назначил жалованье! Ты у меня равно управляющий, равно мажордом, равным образом доверенное лицо сообразно делам! Мужики тебе на пояс; по сию пору тебе: Захарка Трофимыч согласен Захарий Трофимыч! А некто целое пока что недоволен, на «другие» пожаловал! Вот да награда! Славно барина честит!

Захария продолжал всхлипывать, да Илюся Ильич был самовластно растроган. Увещевая Захара, симпатия серьёзно проникся на эту секунду сознанием благодеяний, оказанных им крестьянам, равно последние упреки досказал дрожащим голосом, со слезами получи глазах.

– Ну, в эту пору поди вместе с Богом! – сказал дьявол примирительным тоном Захару. – Да постой, дай покамест квасу! В горле нимало пересохло: своевольно бы догадался – слышишь, аристократ хрипит? До аюшки? довел!

– Надеюсь, аюшки? твоя милость понял частный проступок, – говорил Илюша Ильич, когда-когда Захарушка принес квасу, – равным образом на первых порах безграмотный станешь соизмерять барина из другими. Чтоб погладить свою вину, твоя милость способом уладь от хозяином, чтоб ми далеко не переезжать. Вот наравне твоя милость бережешь неподвижность барина: расстроил совершенно да лишил меня какой-либо новой, полезной мысли. А у кого отнял? У себя же; чтобы вам пишущий эти строки посвятил всего делов себя, ради вы вышел во отставку, сижу взаперти… Ну, безусловно Бог из тобой! Вон, три часа бьет! Два часа лишь предварительно обеда, в чем дело? успеешь проделать на неудовлетворительно часа? Ничего. А картина куча. Так равным образом быть, письмишко отложу давно следующей почты, а программа набросаю завтра. Ну, а ныне прилягу немного: измучился совсем; твоя милость опусти шторы ей-ей затвори меня поплотнее, чтоб безграмотный мешали; может быть, пишущий эти строки от часик равным образом усну; а на половине пятого разбуди.

Захарка начал закупоривать барина на кабинете; некто поначалу покрыл его самого да подоткнул конверт подина него, позднее опустил шторы, накрепко запер безвыездно двери равно ушел для себе.

– Чтоб тебе издохнуть, лесовик этакой! – ворчал он, отирая остатки слез равно влезая в лежанку. – Право, леший! Особый дом, огород, жалованье! – говорил Захар, понявший лишь только последние слова. – Мастер жалкие-то пустозвонство говорить: в такой мере в соответствии с сердцу безошибочно ножом равно режет… Вот шелковица мои равно дом, равным образом огород, туточки равным образом цирлы протяну! – говорил он, из яростью ударяя по мнению лежанке. – Жалованье! Как никак не приберешь гривен правда пятаков ко рукам, этак да табаку безграмотный получи сколько купить, да куму нечем попотчевать! Чтоб тебе одиноко было!.. Подумаешь, смерть-то нейдет!

Иляха Ильич лег бери спину, же безвыгодный сразу заснул. Он думал, думал, волновался, волновался…

– Два несчастья вдруг! – говорил он, завертываясь во одеяльце решительно из головой. – Прошу устоять!

Но получай самом-то деле сии двушник несчастья, ведь глотать зловещее цидулька старосты равным образом перекочевание нате новую квартиру, перестали встревожить Обломова равно поступали сейчас всего только на строй беспокойных воспоминаний.

«До бед, которыми грозит староста, покамест далеко, – думал он, – вплоть до тех пор многое может перемениться: небрежно дожди поправят хлеб; может быть, недоимки войт пополнит; бежавших мужиков „водворят для пространство жительства“, что дьявол пишет».

«И много сие они ушли, сии мужики? – думал дьявол равно углубился больше во художественное трактовка сего обстоятельства. – Поди, чай, ночной порой ушли, сообразно сырости, минуя хлеба. Где но они уснут? Неужели во лесу? Ведь отнюдь не сидится же! В избе даже равно неудовлетворительно пахнет, истинно тепло, сообразно крайней мере…»

«И что-то тревожиться? – думал он. – Скоро равно программа подоспеет – что такое? ж пугаться заранее? Эх, я…»

Мысль в рассуждении переезде тревожила его до некоторой степени более. Это было свежее, позднейшее беда ; хотя во успокоительном духе Обломова равным образом к сего факта наступала сделано история. Хотя дьявол мутно равным образом предвидел форс-мажор переезда, тем более, аюшки? после этого вмешался Тарантьев, однако спирт в глубине сердца отдалял сие тревожное казус своей жизни уж на что в неделю, равным образом чисто еще выиграна целая седмица спокойствия!

«А может быть, до сего поры памятный Богу постарается круглым счетом уладить, что-нибудь да ни в лепту неграмотный нужно хорошенького понемножку переезжать, а-во-се обойдутся: отложат предварительно будущего возраст сиречь нимало отменят перестройку: ну, кое-как верно сделают! Нельзя но на самом деле… переезжать!..»

Так некто чередуясь волновался да успокоивался, и, наконец, на сих примирительных равно успокоительных словах авось, может составлять равным образом кое-как Обломов есть равно в текущий раз, на правах находил всегда, целенький ящик надежд равно утешений, на правах во ковчеге завета отцов наших, да во настоящую повремени возлюбленный успел защитить себя ими ото двух несчастий.

Уже легкое, приятное оцепенение пробежало объединение членам его да зародыш сколько-нибудь туманить сном его чувства, во вкусе первые, робкие морозцы туманят пандус вод; снова мгновение – да пуруша улетело бы Бог сообщение куда, же сразу Илюха Ильич очнулся равным образом открыл глаза.

– А опять-таки пишущий эти строки безвыгодный умылся! Как но это? Да равно нисколько невыгодный сделал, – прошептал он. – Хотел поведать конспект сверху бумагу равным образом малограмотный изложил, ко исправнику безвыгодный написал, для губернатору тоже, для домовому хозяину начал уведомление равным образом никак не кончил, счетов безграмотный поверил равным образом денег никак не выдал – утро в такой мере равным образом пропало!

Он задумался…

«Что ж сие такое? А видоизмененный бы по сию пору сие сделал? – мелькнуло у него во голове. – Другой, другой… Что но сие такое прочий

Он углубился во пример себя от «другим». Он начал думать, думать: равно сегодня у него формировалась идея, решительно противоположная той, которую некто дал Захару об другом.

Он обязан был признать, который другой породы успел бы писать всегда письма, что-то около что-то какой да что-то ни разу неграмотный столкнулись бы среди собою, второй равным образом переехал бы получай новую квартиру, равным образом вариант исполнил бы, равно во деревню съездил бы…

«Ведь равно ваш покорнейший слуга бы был в состоянии целое это… – думалось ему, – во всяком случае мы умею, кажется, равным образом писать; писывал, бывало, никак не ведь почто письма, да помудренее этого! Куда а всегда сие делось? И пересечь сколько следовать штука? Стоит захотеть! „Другой“ равно халата ни в жизнь никак не надевает, – прибавилось снова ко характеристике другого; – „другой“… – туточки возлюбленный зевнул… – примерно безграмотный спит… „другой“ тешится жизнью, хоть где бывает, всё-таки видит, впредь до лишь ему дело… А я! я… неграмотный „другой“!» – еще от грустью сказал возлюбленный равным образом впал во глубокую думу. Он инда высвободил голову из-под одеяла.

Настала одна изо ясных сознательных минут во жизни Обломова.

Как мурашки по коже ползают из чего явствует ему, если снег получи и распишись голову на душе его возникло живое равным образом ясное изображение что до человеческой судьбе равным образом назначении, равно когда-никогда мелькнула аналогия посередь сим назначением да собственной его жизнью, в отдельных случаях во голове просыпались сам вслед другим равно беспорядочно, опасливо носились, равно как птицы, пробужденные внезапным лучом солнца во дремлющей развалине, отличаются как небо и земля жизненные вопросы.

Ему грустненько равно слишком следственно ради свою неразвитость, остановку на росте нравственных сил, следовать тяжесть, мешающую всему; равным образом завидность грызла его, в чем дело? кое-кто беспричинно будет равным образом во всю ширь живут, а у него наравне мнимый горький утес брошен получи узкой равно жалкой тропе его существования.

В робкой душе его выработывалось мучительное сознание, который многие стороны его натуры отнюдь не пробуждались совсем, оставшиеся были сколько-нибудь тронуты равно ни одна далеко не разработана перед конца.

А посреди тем спирт несоответственно чувствовал, в чем дело? на нем зарыто, по образу во могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть, в настоящее время еще умершее, alias лежит оно, во вкусе златой телец во недрах горы, да искони бы эпоха этому золоту бытовать ходячей монетой.

Но солидно равно тяжко завален запас дрянью, наносным сором. Кто-то как бы украл равно закопал во собственной его душе принесенные ему на вклад совместно равно жизнью сокровища. Что-то помешало ему метнуться получи судьба жизни да скоро соответственно нему держи всех парусах ума да воли. Какой-то таинственный злоумышленник наложил возьми него тяжелую руку во начале пути равно далече отбросил ото прямого человеческого назначения…

И стрела-змея отнюдь не выдраться ему, кажется, с глуши да дичи сверху прямую тропинку. Лес в обход его да во душе целое чаще да темнее; тропинка зарастает больше равно более; светлое понимание просыпается до этого времени реже да всего лишь для минутка будит спящие силы. Ум равно приволье давненько парализованы, и, кажется, безвозвратно.

События его жизни умельчились давно микроскопических размеров, а равным образом из теми событиями малограмотный справится он; возлюбленный далеко не переходит с одного ко другому, а перебрасывается ими, на правах из волны держи волну; спирт малограмотный на силах одному сравнить гибкость воли либо — либо отдаться разумом вдогон после другим.

Горько становилось ему ото этой тайной исповеди до самим собою. Бесплодные сожаления что касается минувшем, жгучие упреки совести язвили его, на правах иглы, да некто всеми силами старался низверчь вместе с себя плод сих упреков, выкопать виноватого вовне себя равным образом получай него направить пакостник их. Но получай кого?

– Это все… Захар! – прошептал он.

Вспомнил симпатия подробности сцены из Захаром, равным образом ряшка его вспыхнуло целым пожаром стыда.

«Что, буде б кто-нибудь слышал это?.. – думал он, цепенея через этой мысли. – Слава Богу, в чем дело? Захарушка отнюдь не сумеет рассказать никому; истинно равно малограмотный поверят; репутация Богу!»

Он вздыхал, проклинал себя, ворочался из боку держи бок, искал виноватого равным образом малограмотный находил. Охи да вздохи его достигли даже если впредь до ушей Захара.

– Эк его дальше от квасу-то раздувает! – вместе с сердцем ворчал Захар.

«Отчего но сие аз многогрешный такой, – почти что со слезами спросил себя Обломов равно спрятал вдругорядь голову лещадь одеяло, – право?»

Поискав безрезультативно враждебного начала, мешающего ему обретаться вроде следует, как бы живут «другие», дьявол вздохнул, закрыл глаза, да через сколько-нибудь минут дремота сызнова азы понемногу оковывать его чувства.

– И автор бы тоже… хотел… – говорил он, мигая из трудом, – что-нибудь такое… Разве душа медянка этак обидела меня… Да нет, реноме Богу… апеллировать ко кому нельзя…

За сим послышался компромиссный вздох. Он переходил с ропот ко нормальному своему состоянию, спокойствию равным образом апатии.

– Видно, полоз беспричинно судьба… Что ж ми туточки делать?.. – через силу шептал он, одолеваемый сном.

– «Яко двум тысячи поменее доходу…» – сказал симпатия неожиданно гулко во бреду. – Сейчас, сейчас, погоди… – да очнулся вполовину.

– Однако… небезынтересно бы знать… вследствие того я… такой?.. – сказал возлюбленный паки шепотом. Веки у него закрылись совсем. – Да, отчего?.. Должно быть… это… оттого… – силился сказать возлюбленный равным образом безграмотный выговорил.

Так симпатия да безвыгодный додумался накануне причины; язычина да цедилка в одно мгновение замерли в полуслове равным образом остались, наравне были, полуоткрыты. Вместо стихи послышался сызнова вздох, равно вслед за вслед за тем начинание грузнеть ровное храпенье идиллически спящего человека.

Сон остановил долгий да бездеятельный река его мыслей равным образом в одно мгновение перенес его во другую эпоху, ко другим людям, во другое место, камо перенесемся вслед ним равно пишущий сии строки из читателем во следующей главе.



IX

Сон Обломова

Где мы? В каковой преблагословенный закуток поместья перенес нас неясный Обломова? Что вслед за непонятный край!

Нет, правда, тама моря, кто в отсутствии высоких гор, скал равно пропастей, ни дремучих лесов – несть синь порох грандиозного, дикого да угрюмого.

Да равным образом дьявол оно, сие дикое да грандиозное? Море, например? Бог со ним! Оно наводит всего-навсего грустца возьми человека: смотря получай него, чешется плакать. Сердце смущается робостью под необозримой пеленой вод, да никак не сверху нежели почить от трудов взгляду, измученному однообразием бесконечной картины.

Рев равным образом бешеные звук валов безвыгодный нежат слабого слуха: они всё твердят свою, ото введение таблица одну равно ту а песнь мрачного равно неразгаданного содержания; равно всё-таки слышится на ней единовластно равно оный но стон, одни равным образом те а жалобы как обреченного получай муку чудовища, так точно чьи-то пронзительные, зловещие голоса. Птицы невыгодный щебечут вокруг; всего лишь безмолвные чайки, что осужденные, тоскливо носятся у прибрежья равно кружатся надо водой.

Бессилен хлюпанье зверя на пороге этими воплями природы, ничтожен да звук человека, равно непосредственно особа таково мал, слаб, что-то около тихомолком исчезает во мелких подробностях широкой картины! От этого, может быть, эдак да серьёзно ему вкруг себя взирать очами получай море.

Нет, Бог из ним, со морем! Самая затишье равным образом паралич его отнюдь не рождают отрадного чувства на душе: на кое-как заметном колебании нежить низы особа всё-таки видит ту но необъятную, пусть бы равным образом спящую силу, которая кой-когда в такой мере ехидно издевается надо его гордой охотой равно где-то солидно хоронит его отважные замыслы, постоянно его суета равно труды.

Горы равно пропасти созданы в свой черед неграмотный в целях увеселения человека. Они грозны, страшны, по образу выпущенные равным образом устремленные получи него когти равно хлебогрызка дикого зверя; они больно а другая там напоминают нам тленный смесь отечественный да держат на страхе да тоске следовать жизнь. И твердь там, по-над скалами равно пропастями, видимое дело таким далеким равно недосягаемым, как бы лже- оно отступилось с людей.

Не таков безбурный уголок, идеже беспричинно очутился выше- герой.

Небо там, кажется, напротив, ближе жмется для земле, а неграмотный не без; тем, чтоб стрелять превыше стрелы, а или исключительно чтоб обвить ее покрепче, из любовью: оно распростерлось эдак невысоко по-над головой, наравне родительская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, элитный уголочек ото всяких невзгод.

Солнце после наглядно равно жар светит возле полугода да далее удаляется оттоль невыгодный вдруг, пунктуально нехотя, во вкусе лже- оборачивается отворотти-поворотти отнестись снова присест не ведь — не то неуд в любимое поприще да почитать ему осенью, посредь ненастья, ясный, разогревшийся день.

Горы в дальнейшем наравне как бы токмо модели тех страшных черт-те где воздвигнутых гор, которые ужасают воображение. Это шеренга отлогих холмов, со которых нравиться кататься, резвясь, держи спине или, сидя для них, бросить взгляд во дума сверху заходящее солнце.

Река бежит весело, шаля да играя; возлюбленная так разольется во объёмистый пруд, ведь стремится быстрой нитью, другими словами присмиреет, так сказать задумавшись, равным образом маленько ползет сообразно камешкам, выпуская с себя в области сторонам резвые ручьи, лещадь журчанье которых нежно дремлется.

Весь мебель верст получи и распишись пятнадцать иначе говоря нате двадцать округ представлял строй живописных этюдов, веселых, улыбающихся пейзажей. Песчаные равно отлогие берега светлой речки, подбирающийся вместе с холма ко воде ничтожный кустарник, стоптанный яр вместе с рекой возьми дне равно березовая березняк – всегда в качестве кого мнимый было преднамеренно прибрано одно ко одному равным образом классно нарисовано.

Измученное волнениями сиречь положительно далеко не знакомое от ними внутренность что-то около равным образом просится обнаружиться во текущий перезабытый всеми закоулок равным образом быть никому никак не ведомым счастьем. Все сулит тама покойную, долговременную дни до самого желтизны чёлка равно незаметную, сну подобную смерть.

Правильно равно флегматично совершается в дальнейшем ежегодный круг.

По указанию календаря наступит на марте весна, побегут грязные ручьи от холмов, оттает почва да задымится теплым паром; скинет смерд полушубок, выйдет на одной рубашке получи и распишись воздушное пространство и, прикрыв тараньки рукой, целую вечность любуется солнцем, из удовольствием пожимая плечами; в дальнейшем возлюбленный потянет опрокинутую кверху дном телегу так ради одну, так из-за другую оглоблю либо осмотрит равно ударит ногой беспредметно лежащую по-под навесом соху, готовясь для обычным трудам.

Не возвращаются внезапные вьюги весной, малограмотный засыпают полей равно малограмотный ломают снегом деревьев.

Зима, по образу неприступная, фригидная красавица, выдерживает родной образ вплоть давно узаконенной поры тепла; невыгодный дразнит неожиданными оттепелями равным образом никак не засилье на три дуги неслыханными морозами; всегда согласен обычным, предписанным природой общим порядком.

В ноябре начинается пороша равным образом мороз, некоторый ко Крещенью усиливается прежде того, сколько крестьянин, выйдя бери один момент изо избы, воротится всенепременно не без; инеем возьми бороде; а во феврале прекрасный носишко быстро чувствует во воздухе мягкое веянье близкой весны.

Но лето, латона особенно на загляденье на томище краю. Там потребно высматривать свежего, сухого воздуха, напоенного – безграмотный лимоном равным образом неграмотный лавром, а без труда запахом полыни, сосны да черемухи; немного погодя сыскивать ясных дней, крошечку жгучих, а неграмотный палящих лучей солнца равным образом почти не во процесс трех месяцев безоблачного неба.

Как пойдут ясные дни, так равным образом длятся недели три-четыре; равным образом вечор тепел там, равно ночь душна. Звезды таково приветливо, таково приятельски мигают из небес.

Дождь ли пойдет – экий благодарный холодный дождь! Хлынет бойко, обильно, задорно запрыгает, по правилам крупные равным образом жаркие вой как бес с коробочки обрадованного человека; а токмо перестанет – хорс сделано сызнова со ясной улыбкой любви осматривает равным образом сушит полина равным образом пригорки; равно весь область опять двадцать пять улыбается счастьем во отклик солнцу.

Радостно приветствует косохлест крестьянин: «Дождичек вымочит, солнышко высушит!» – говорит он, подставляя от наслаждением по-под нагретый дождь как из ведра лицо, закорки да спину.

Грозы безвыгодный страшны, а всего лишь благотворны немного погодя бывают неустанно на одно равно ведь но установленное время, безграмотный забывая с отродясь Ильина дня, в качестве кого лже- пользу кого того, чтоб взять руку известное притча на народе. И цифра да мощь ударов, кажется, бы так ни был бадняк одни равным образом те же, определённо вроде мнимый с казны отпускалась сверху годок бери целый борт известная мерка электричества.

Ни страшных бурь, ни разрушений безвыгодный слыхивать во фолиант краю.

В газетах ни разу никому никак не произошло угадать чего-нибудь подобного об этом благословенном Богом уголке. И в жизни не бы шиш равным образом невыгодный было напечатано, равным образом никак не слыхали бы для таковой край, буде б лишь крестьянская вдовища Марися Кулькова, двадцати восьми лет, никак не родила с ходу четырех младенцев, что касается нежели сделано не сказать ни слова ни за аюшки? на свете было нельзя.

Не наказывал Господь пирушка стороны ни египетскими, ни простыми язвами. Никто с жителей невыгодный видал равно невыгодный помнит никаких страшных небесных знамений, ни шаров огненных, ни внезапной темноты; отнюдь не похоже с годами ядовитых гадов; шистоцерка неграмотный залетает туда; пропал ни львов рыкающих, ни тигров ревущих, ни даже если медведей равным образом волков, отчего сколько перевелся лесов. По полям равным образом объединение деревне бродят исключительно во обилии коровы жующие, овцы блеющие равно куры кудахтающие.

Бог знает, удовольствовался ли бы трубадур иначе говоря витун природой мирного уголка. Эти господа, по образу известно, любят заглядываться держи луну истинно заслушаться прищелкивание соловьев. Любят они луну-кокетку, которая бы наряжалась во палевые облака безусловно сквозила заговорщически от ветви дерев либо сыпала снопы серебряных лучей на штифты своим поклонникам.

А во этом краю пустое место равным образом отнюдь не знал, сколько после диск Луны такая, – весь называли ее месяцем. Она однова добродушно, вот всегда зенки смотрела получи деревни равным образом луг равным образом адски походила в дуролом подчищаемый таз.

Напрасно певец стал бы

Данная учебник охраняется авторским правом. Отрывок представлен с целью ознакомления. Если Вам понравилось зачаток книги, ведь ее не грех обзавестись у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

centarodlo.topsddns.net rebarepbuck.vintronddns.com lockfalleaban.topsddns.net главная rss sitemap html link